ЧАСТЬ 4
Я выхватил телефон у Клары.
— Кто это?
Ответа не было. Только фотография, пришедшая следом.
На ней Эйвери и Софи сидели на заднем сиденье белого фургона. У Софи на коленях лежал её кролик. Эйвери смотрела прямо в камеру, прижав к груди бумажный пакет с кусочками пирога.
Снимок был сделан не в клинике.
На заднем плане я увидел зелёную плитку и металлический шкаф. Это был старый кабинет в детском крыле частной клиники, которую я когда-то купил вместе с сетью медицинских центров. Туда имели доступ только трое людей.
Патриция.
Мой управляющий безопасностью Рой Дэнверс.
И я.
— Она заранее подготовила всё, — сказала Клара. — Пока вы уезжали, Рой отключил камеры у детской.
Я посмотрел на Патрицию.
— Ты вывезла моих дочерей из дома.
— Я забрала их из опасного места.
— Ты подделала мою подпись, украла деньги и теперь держишь детей в клинике.
— Я не трогала ни одного ребёнка.
— Тогда зачем фотографии?
Она сжала губы.
Патриция хотела не просто деньги. Она хотела, чтобы я выглядел человеком, который потерял контроль над собственной семьёй. Если бы девочки появились у неё на руках, испуганные и повторяющие заученные фразы, любой попечитель поверил бы в её историю.
Я позвонил Рою.
Он ответил после второго гудка.
— Где дети?
— Господин Уитакер, вам не стоит вмешиваться.
— Я задал вопрос.
— Патриция сказала, что действует по вашему распоряжению.
— Она лгала. Посмотри на камеры в старом детском крыле.
На линии зашуршало дыхание.
— Я уже там.
— Рой, если ты причинил им вред…
— Я не причинил. Но Патриция заперла дверь и забрала ключ-карту.
Клара шагнула ближе.
— Скажите девочкам, что я с вами.
Я включил громкую связь.
— Эйвери, Софи, папа рядом. Клара тоже рядом. Вы слышите?
В телефоне послышался плач.
— Папа, тут дядя Рой, — сказала Эйвери. — Он говорит, что ты подписал бумагу.
— Я ничего не подписывал. Слушай меня: положи пакет с пирогом на пол и отойди от двери. Клара сейчас скажет, что делать.
Клара взяла телефон.
— Софи, где кролик?
— Слева.
— А лампа какого цвета?
— Жёлтая. Но я хочу синюю.
— Представь, что синяя уже горит. Я рядом. Дыши со мной.
Её голос был ровным. Уверенным. Девочки перестали плакать.
Патриция наблюдала за ней, и на лице женщины впервые появилась не злость, а паника.
Я понял, чего она боялась больше денег. Не разоблачения. Потери власти над детьми.
Мы поехали в клинику на двух машинах. Матео остался с персоналом в доме, а Клара села рядом со мной. В её руках был медный ключ, который она всё это время носила на тонком шнурке под блузкой.
— Почему вы скрывали его два года? — спросил я.
— Я обещала Лоре, что не отдам его человеку, который поверит Патриции без проверки.
— Вы считали меня таким человеком?
— После похорон — да.
Эти слова были справедливыми. От этого они резали сильнее.
У клиники нас встретил Рой. Лицо у него было серым, а на воротнике темнело пятно машинного масла.
— Я ошибся, — сказал он. — Патриция показала приказ с вашей подписью. Но когда услышал детей, понял, что что-то не так.
— Где она?
— Внутри. Заперлась вместе с ними.
Мы вошли в старое крыло. За дверью Эйвери стучала маленькими кулаками.
— Папа!
— Я здесь.
Патриция крикнула изнутри:
— Не приближайтесь! У меня есть документы, и если вы войдёте, все узнают, что вы бросили детей ради бизнеса!
— Открой дверь.
— Вы ничего не докажете.
Клара присела у замка.
— Патриция, девочки сейчас напуганы. Вы обещали им, что никто не войдёт. Если откроете сами, они увидят, что вы тоже можете держать слово.
За дверью стало тихо.
Потом Софи прошептала:
— Тётя Пэтти сказала, что мама оставила ей нас.
Я почувствовал, как внутри меня что-то окончательно обрывается.
— Софи, мама оставила тебе письмо. Оно дома. Она написала, что ты всегда можешь позвать папу.
Я не знал, что Лора оставляла письма детям. Патриция знала. И всё это время прятала их вместе с документами.
Патриция открыла дверь.
Софи бросилась ко мне, а Эйвери — к Кларе. Я поднял одну дочь на руки, вторую прижал к себе, и обе вцепились в мою рубашку.
Патриция стояла у стены. В руке она держала последний лист из папки.
— Я могла быть им матерью, — сказала она.
— Нет, — ответила Клара. — Вы хотели, чтобы они нуждались в вас. Это не одно и то же.
Патриция посмотрела на девочек.
— После смерти Лоры я была единственной, кто держал этот дом.
— Вы держали его за горло, — сказал я.
Рой положил на стол распечатанные записи доступа: Патриция входила в кабинет Лоры в ночь после аварии, переводила деньги фонда и отключала камеры в те дни, когда говорила детям, что я могу их оставить.
Она увидела бумаги и резко разорвала одну страницу.
— Вы всё равно разрушите их семью. Вы будете работать, уезжать, забывать их страхи.
Я передал девочек Кларе и подошёл к Патриции.
— Я уже разрушил часть их семьи, потому что думал, будто деньги заменяют моё присутствие. Но ты больше не получишь возможности исправлять мою ошибку своими руками.
— Вы вызовете людей?
— Я передам документы тем, кто умеет разбираться с подделками и хищением. Но сначала ты подпишешь отказ от доступа к счетам и объяснишь девочкам, почему увезла их.
— Они меня не простят.
— Это решать им.
Она опустилась на стул. Впервые за весь день Патриция выглядела не хозяйкой дома и не защитницей детей, а женщиной, которая поняла цену каждого своего решения.
Позже, уже в кабинете, я открыл письмо Лоры. Конверт был жёлтым, с нарисованной на нём кривой короной. Внутри лежали две короткие записки — для Эйвери и Софи — и одна для меня.
«Итан, если ты читаешь это, значит, снова пытаешься защитить всех один. Не делай этого. Девочкам нужен не крепкий сейф и не человек, который умеет побеждать. Им нужен отец, который заметит дрожь в их руках».
Я прочитал письмо вслух.
Софи слушала, положив подбородок на плечо Клары. Эйвери сидела на краю стола и медленно ела кусочек пирога, оставшийся в её бумажном пакете.
— Папа, — спросила она, — ты завтра тоже будешь знать, какой край мой?
Я посмотрел на Клару.
Она ничего не сказала. Только передала мне нож и придвинула к нему блюдо.
Я разрезал пирог.
— Буду, — ответил я. — Но ты всё равно напомнишь, если я ошибусь.
Эйвери улыбнулась и показала на самый кремовый кусочек.
— Максимум крема — мой. Ты ведь теперь запомнил?
