ЧАСТЬ 4
Томас положил телефон на стол, но не убрал руку с крышки папки.
— Кто подписал распоряжение? — спросила я.
Голос всё ещё был слабым, и каждое слово царапало горло. Доктор Соколова хотела позвать медсестру, но я остановила её пальцами.
Мне нужно было услышать ответ.
Томас посмотрел на Гранта.
— Ваш отец, Элена.
Я не почувствовала облегчения. Только странный холод под рёбрами.
Мой отец умер за шесть лет до этого, оставив после себя мастерскую, несколько долгов и фотографию, на которой мы стояли у старого грузового крана. Он никогда не участвовал в делах Холлоуэй. По крайней мере, я так думала.
— Что он подписал?
Томас раскрыл папку.
— Распоряжение о передаче контрольного пакета акций в фонд детей. Но с одним условием: фонд вступает в силу только после независимой проверки компании.
Грант коротко рассмеялся.
— Мой тесть умер задолго до того, как Элена вообще забеременела.
— Документ датирован за два месяца до его смерти, — ответил Томас.
— Он не мог владеть моими акциями.
— Он ими не владел. Он владел долгом, который вы скрыли.
Виктория подняла глаза.
— Грант, о каком долге он говорит?
Грант ничего не ответил.
Томас вынул третий лист. На нём стояла печать банка и длинная таблица платежей.
Мой отец когда-то вложил деньги в первую разработку Гранта. Не подарок. Не помощь зятю. Займ под долю будущего бизнеса. Грант получил деньги, использовал мою систему распределения, а потом подделал отчёты так, чтобы долг исчез из бухгалтерии.
Но отец не стал раскрывать его сразу.
Он попросил Томаса наблюдать за компанией и за мной.
— Почему вы не рассказали мне? — спросила я.
Томас опустил голову.
— Ваш отец боялся, что Грант причинит вам вред, если поймёт, кто держит настоящие рычаги. Он сказал: «Элена должна сама увидеть его лицо». Я считал, что момент ещё не настал.
— А теперь настал? — спросил Грант.
— Вы подписали развод возле реанимации и попытались забрать детей к женщине, которая заранее арендовала для них дом. Думаю, момент давно наступил.
Грант рванулся к столу, но доктор Соколова встала между ним и документами.
— Отойдите от папки.
— Это моя компания!
— Нет, — сказала Виктория. — Уже нет.
Он повернулся к ней.
— Ты знала?
— Я знала, что в брачном соглашении есть защита Элены. Но не знала, что её отец связал её с проверкой всей компании.
— Ты мой адвокат.
— Была.
Эта короткая фраза ударила по нему сильнее, чем крик.
За стеклом детского отделения заплакала одна из девочек. Медсестра подняла её на руки, поправила тонкую трубку и осторожно прижала к груди. Я не могла видеть лицо ребёнка, но узнала плач. Это была Мира.
Грант тоже услышал.
— Я хочу их увидеть.
— После того как подпишете отказ от перевода, — сказала доктор.
— Я не подпишу.
— Тогда не увидите.
Он уставился на неё.
— Вы не можете запретить мне видеть дочерей.
— Могу, если вы представляете для них риск. Вы уже пытались вывезти их без согласия матери, а мать теперь в сознании.
Я попросила планшет.
Пальцы двигались медленно, но буквы сложились в фразу:
«Пусть увидит. Но не один».
Доктор прочитала и кивнула.
Грант вошёл в детское отделение вместе с Томасом. Я смотрела через стекло, как он остановился перед тремя инкубаторами. Впервые за всю ночь его безупречный костюм выглядел чужим. Он протянул палец к стеклу рядом с Мирой, но не коснулся его.
— Они такие маленькие, — прошептал он.
— Потому что родились раньше срока, — сказала медсестра.
— Я не хотел, чтобы всё так вышло.
Томас стоял рядом.
— Вы хотели свободы от жены, детей и обязательств. Просто не рассчитали цену.
Грант сжал пальцы.
— Камилла сказала, что Элена не очнётся.
В комнате стало тихо.
Я почувствовала, как кровь отступает от лица.
Томас медленно повернулся к нему.
— Повторите.
Грант понял ошибку слишком поздно.
— Я имел в виду, что врачи не давали гарантий.
— Нет, — сказала Виктория, стоявшая у двери. — Ты сказал именно это.
И тогда выяснилось, зачем Камилла готовила дом. Она не собиралась становиться няней. Она хотела оформить временную опеку над девочками, пока Грант завершит развод и продаст компанию. В договоре, найденном у неё в машине, стояла сумма — два миллиона долларов за подпись и молчание.
Но Камилла пришла не одна.
На следующий день она сама вошла в больничную комнату и положила договор на мою постель.
— Я не знала, что он пойдёт так далеко, — сказала она.
Её голос дрожал, но я не чувствовала к ней жалости.
— Ты знала достаточно.
— Я думала, вы никогда не проснётесь.
— Это не оправдание.
— Нет, — прошептала Камилла. — Это мой позор.
Она рассказала всё: о тайных встречах, о письмах Гранта, о том, как он обещал ей дом после продажи контрольного пакета. Но самое важное было в последней папке, которую она принесла.
Там лежали копии бухгалтерских отчётов и список переводов со счетов компании. Грант выводил деньги не только для Камиллы. Он годами отправлял средства на счета своего старшего брата, который подделывал документы и скрывал долг моему отцу.
Грант потерял не просто компанию.
Он потерял человека, который прикрывал его изнутри.
Брат согласился вернуть деньги и дать показания, когда понял, что Грант собирался обвинить его во всём.
Я не стала превращать больницу в поле битвы. Томас передал документы независимому управляющему, а Виктория расторгла соглашение о разводе, потому что Грант подписал его под ложными сведениями о моём состоянии и детях.
Это не означало, что брак спасён.
Я подала на развод сама, когда смогла написать полное заявление. Без спешки. Без его подписи рядом. В нём я указала не только измену, но и попытку лишить меня права решать за собственных детей.
Гранту оставили возможность видеть дочерей дважды в неделю под наблюдением. Он требовал больше, кричал, угрожал, обещал купить лучших специалистов. Но деньги больше не открывали перед ним каждую дверь.
Он приехал ко мне перед первым слушанием по опеке. В руках у него не было цветов и подарков. Только маленькая фотография, на которой мы стояли у моря в первый год брака.
— Я не прошу вернуть всё, — сказал он.
— Ты пришёл просить прощения?
— Я пришёл сказать, что продал дом и вернул деньги фонду.
Я посмотрела на него.
— Почему?
— Потому что это были деньги твоего отца. И потому что девочки не должны начинать жизнь с моего долга.
Это был первый поступок Гранта, который не требовал от меня немедленной награды.
Я всё равно не простила его тогда.
Прощение не отменяет последствий и не возвращает доверие одним разговором. Но я позволила ему войти в детское отделение вместе с доктором Соколовой.
Он подошёл к инкубаторам. Мира спала, сжав крошечный кулак. Грант долго смотрел на неё, а потом снял с запястья дорогие часы и положил их на стул.
— Зачем? — спросила доктор.
— Они мешают мне слышать её дыхание.
Он наклонился ближе к стеклу.
— Привет, Мира. Я твой отец. Я очень поздно понял, что это значит.
Я стояла в дверях, держась за поручень.
Не как его жена.
Как мать трёх девочек, которым предстояло узнать правду самим.
В кармане халата лежал лист с последней строкой распоряжения моего отца. Я перечитала её перед тем, как выйти из отделения: «Отдайте детям не то, что осталось после него, а то, что он пытался у них забрать».
За стеклом Грант впервые не смотрел на стоимость лечения, долю компании или дату развода.
Он считал вдохи Миры.
И каждый её тихий вдох звучал для него дороже всего состояния Холлоуэев.
Пропустили начало?
