Я подняла руки к глухому сыну мафиози, а когда он ответил, его отец перестал улыбаться

В восемь семнадцать вечера хозяин ресторана побледнел, увидев, как я отвечаю руками сыну самого опасного человека Чикаго.

В «Беллами» замолчали даже ножи. За окнами метель швыряла снег на стекло, а в зале застыл запах жареного мяса, бурбона и дорогих духов. Доминик Вейл вошёл так, будто ресторан принадлежал ему вместе с улицей, городом и людьми, которые делали вид, что не знают его имени.

За ним появились трое телохранителей, а последним вошёл Калеб. Двадцать семь лет, высокий, худой, с тёмными волосами и лицом человека, который давно научился не показывать боли. Его называли глухим принцем. Сломанным наследником. Позором семьи.

Я подошла к столику с блокнотом.

— Добрый вечер. Что будете пить?

— Бурбон, — бросил Доминик. — Безо льда.

Я повернулась к Калебу.

— А вам?

Доминик расхохотался. Громко, неприятно, с наслаждением.

— Он вас не слышит, милая.

— Понимаю. Но, возможно, он сам выберет.

— Ну же, — Доминик откинулся на спинку. — Поговорите с моим глухим сыном. Спросите, хочет ли он стейк. Или мелки. Он ведь примерно на одном уровне.

Один телохранитель фыркнул. Калеб продолжал смотреть на окно, где снег расплывался белыми царапинами. На его правой руке был старый кожаный браслет с маленькой металлической пластинкой. Он сжимал её большим пальцем, пока отец смеялся.

Я знала этот жест. Так мой младший брат Эван держал край рукава, когда люди говорили о нём в третьем лице.

Эван родился глухим. Я видела, как учителя кричали на него, будто громкость могла открыть закрытую дверь. Видела, как незнакомцы хвалили его за то, что он сам зашнуровал ботинки. Он ненавидел жалость. И ещё сильнее ненавидел, когда его считали пустым местом.

Эван умер шесть лет назад от болезни сердца, которую врачи слишком долго не замечали. После этого мои руки иногда сами складывались в слова.

Я положила блокнот на стол и подняла ладони.

Ты действительно хочешь ужин или пришёл сюда только ради спектакля отца?

Калеб резко повернул голову.

Его взгляд изменился. В нём не было растерянности. Только осторожный, холодный ум.

Он ответил быстро и уверенно:

Рибай. Средней прожарки. Картофель. Кофе. И, если возможно, отца потише.

Я едва не улыбнулась.

Доминик перестал смеяться.

— Что он сказал?

— Спросите его сами, — ответила я.

Лицо Доминика стало тяжёлым.

Он наклонился к сыну.

— Калеб. Что ты ей сказал?

Калеб не посмотрел на него. Вместо этого он снова поднял руки и сделал знак, от которого у меня похолодели пальцы:

Не отвечай ему. Через десять минут принеси папку из подсобки. Если хочешь, чтобы сегодня ночью осталась жива женщина за стойкой, сделай вид, что ничего не поняла…

ЧАСТЬ 2

Я замерла с кувшином воды в руке. В подсобке хранились салфетки, коробки с вином и служебные папки. Никаких причин связывать её с жизнью незнакомой женщины я не видела.

— Что он сказал? — снова потребовал Доминик.

— Заказ, — ответила я. — Он хочет рибай и кофе.

— Он ничего не хочет. Он даже не понимает, где находится.

Калеб медленно поднял глаза. На внутренней стороне его запястья виднелся тонкий шрам, похожий на белую запятую.

Он подписал:

Не смотри на дверь. За ней человек отца.

Я пошла к кухне, стараясь не ускорять шаг. В животе холодело, но лицо я держала спокойным. У стойки повар Марко сунул мне тарелку.

— Ты чего такая бледная?

— Доминик Вейл сегодня здесь.

Марко выругался и выключил плиту.

— Тогда просто не ошибайся с заказом.

В подсобке горела одна жёлтая лампа. Я увидела папку под ящиком с салфетками. На обложке стояла дата сегодняшнего дня и имя Калеба. Рядом лежал тяжёлый латунный жетон с гербом фирмы Вейла.

Я взяла папку.

В этот момент дверь за моей спиной закрылась.

— Поставь её, — сказал мужчина.

Я обернулась. Телохранитель был без пиджака, с коротким шрамом у подбородка.

— Я не знаю, о чём вы.

— Зато знаешь, что не следует трогать чужие вещи.

— Это папка для столика двенадцать.

Он усмехнулся и вытащил телефон.

— Доминик хочет поговорить с тобой.

Я думала об Эване. О том, как он однажды написал на салфетке: «Если человек заставляет тебя бояться, это не уважение».

— Пусть сам придёт.

Улыбка мужчины исчезла. В коридоре послышались шаги, и дверь распахнулась. Калеб стоял там один. Его руки были опущены, лицо казалось пустым.

Телохранитель толкнул меня к стеллажу.

— Скажи отцу, что нашла папку, — приказал Калеб.

Я посмотрела на него.

— Зачем?

Он едва заметно шевельнул пальцами.

Потому что если отец поймёт, что я тебе верю, он убьёт тебя раньше полуночи.

Доминик появился в дверях.

— Прекрасно, — сказал он. — Значит, мой сын наконец заговорил.

Калеб повернулся к нему и вслух произнёс хрипло, непривычно, но совершенно ясно:

— Я хочу, чтобы ты открыл папку сам.

Доминик побледнел. Он вырвал её у меня и поднял крышку. Внутри лежал один лист, а под ним — фотография женщины, которую я никогда не видела.

Доминик посмотрел на снимок и прошептал:

— Этого не может быть…

В этот момент с кухни донёсся звон разбитого стекла, а Калеб резко схватил меня за руку и показал на служебный выход…

ЧАСТЬ 3

…Я не успела спросить, куда мы бежим. Калеб потащил меня через кухню, мимо опрокинутой кастрюли и повара Марко, который прижимал ладонь к порезанному запястью.

— В подвал, — сказал Калеб.

— Ты умеешь говорить?

— Плохо. Долго молчал.

В винном подвале пахло пробкой и влажным камнем. За стеллажом стояла женщина лет пятидесяти, в зелёном шерстяном платке. Она держала металлический портфель обеими руками.

— Это Ханна, — сказал Калеб. — Мара, покажи ей.

— Я не обязана доверять официантке, — прошептала женщина.

— А я не обязан был возвращаться за тобой, — ответил Калеб.

Мара открыла портфель. Там лежали банковские выписки, свидетельство о доле в компании и лист с подписью Доминика Вейла.

— Я была бухгалтером его строительной фирмы, — сказала она. — Тринадцать лет. За неделю до взрыва в доме у озера мать Калеба приказала мне вывести деньги рабочих в отдельный фонд. Она узнала, что Доминик подделывает отчёты и собирается объявить сына недееспособным.

— Взрыв устроил он? — спросила я.

Мара посмотрела на Калеба.

— Не он лично. Его брат Виктор. Но приказ был Доминика. Я видела платёж и подписала копию, потому что он держал у виска пистолет.

У меня пересохло во рту.

— А Калеб?

— Мать успела закрыть его в старом гараже, — ответил Калеб. — Я выжил. После травмы потерял слух. Отец решил, что заодно потерял разум.

Мара достала второй лист.

— Он хотел продать долю вашей матери завтра утром. Но по этому документу она переходит Калебу, если тот докажет, что Доминик скрывал доходы.

— Поэтому ты изображал беспомощного? — спросила я.

— Я собирал доказательства. И ждал человека, которому отец не станет врать.

Сверху хлопнула дверь. Доминик закричал:

— Калеб! Выходи, пока я не сжёг весь этот подвал!

Калеб сжал кожаный браслет.

— В папке была фотография моей матери. Она оставила её Маре перед смертью. На обороте написано, где хранится последнее доказательство.

— Где?

Он достал фотографию. На обороте виднелась короткая надпись: «Счёт девятьсот четырнадцать. Детская клиника Норт-Ривер».

Я почувствовала, как сердце ударило в горло.

— Почему клиника?

Телефон Мары зазвонил. Она взглянула на экран, и лицо её стало белым.

— Это врач Эвана Мерсера, — сказала она. — Он хочет поговорить с тобой. Прямо сейчас…