ЧАСТЬ 4
— Что значит «окончательное решение»? — спросила я.
Рут передала телефон нотариусу. Из динамика послышался потрескивающий голос мужчины.
— Госпожа Миллер сказала, что вы рядом с ней. Хорошо. Я должен зачитать пункт, который Джун добавила к соглашению о продаже.
Ветер гнул сухие стебли у крыльца. На сеновозе Денни держал молоток неподвижно, будто забыл, зачем поднялся туда.
— Читайте, — сказала я.
— «Если Люк когда-нибудь вернётся к ферме, решение о её будущем должна принять Эймс. Не Уолт. Не наследники. Эймс, потому что она единственная, кто увидел в этой земле не доказательство мужской гордости, а место, где можно жить без страха».
Я закрыла глаза.
Джун знала меня всего несколько лет. Но она замечала то, чего не замечал её муж: как Люк замолкал, проезжая мимо фермы; как дети вытягивали шеи, когда видели красный амбар; как Уолт каждый раз смотрел на участок так, будто охранял не дом, а собственную обиду.
— Есть ещё часть, — продолжил нотариус. — «Ферма не должна быть разделена на строительные участки. Если семья не сможет сохранить её как работающую землю, право покупки переходит местному сельскохозяйственному кооперативу. Деньги от продажи направляются на стипендии детям работников округа».
Люк повернулся ко мне.
— Ты знала об этом?
— Нет.
— И что теперь?
Я посмотрела на белый дом. На оконную раму, облупившуюся у кухни. На сирень, которую четыре года поливала из старой зелёной лейки, оставшейся возле колодца. У нас было триста пять тысяч, но купить ферму — значило получить не только стены и землю. Нужно было решить, что делать с ней после покупки.
Уолт подошёл ближе.
— Ты можешь отказаться, — сказал он.
Я повернулась к нему.
— Вы этого хотите?
— Я хотел, чтобы Люк понял: земля требует жертв.
— Нет. Вы хотели, чтобы жертвой оказался кто-то другой.
Он вздрогнул, но не отступил.
— После смерти Джун я не знал, что делать. Каждый угол в доме напоминал о ней. Я думал, если продам ферму, боль исчезнет.
— А потом решили наказать Люка за то, что он не стал вами.
Уолт посмотрел на сына.
— Я боялся, что он продаст всё через год.
Люк усмехнулся без радости.
— Ты даже не спросил.
— Я видел, как Эймс считала деньги у тебя на кухне. Видел её фургон. Думал, она заставит тебя отказаться от земли ради удобной жизни.
Я достала из кармана сложенный листок банка. На нём были записаны наши расходы: школьная обувь, ремонт отопления, продукты, сумма каждого субботнего заработка.
— Я не заставляла Люка ни от чего отказываться. Я четыре года готовилась вернуть ему место, которое вы у него отняли.
Уолт посмотрел на цифры, и лицо его стало старше.
Натан Прайс кашлянул.
— Артур готов оформить сделку сегодня. Но есть проблема. У него остался долг по налогам и ремонт амбара. Если вы заплатите двести восемьдесят шесть тысяч, на восстановление почти ничего не останется.
Люк взглянул на меня.
— Мы можем отдать все накопления.
— И оставить детей без запаса? — спросила я.
Он помолчал.
Внутри меня столкнулись две правды. Я хотела вернуть ферму. Но Джун специально оставила мне право решать, потому что понимала: любовь к месту не должна превращаться в новую безрассудную жертву.
Я подняла голову.
— Артур, сколько нужно для налогов и амбара?
— Около сорока тысяч.
— А если мы не будем покупать дом только для себя?
Все посмотрели на меня.
— Что ты предлагаешь? — спросил Люк.
— Мы покупаем ферму вместе с кооперативом. Наши деньги идут за землю. Кооператив берёт на себя амбар и часть налогов. Мы с Люком управляем участком, дети работников получают право на летнюю практику, а дом остаётся жильём для семьи, которая будет работать здесь.
Натан нахмурился.
— Это нужно оформить.
— Оформим.
— А вы готовы жить не в доме, а в старом фермерском помещении? — спросил Уолт. — Вы оба работаете в городе.
Люк впервые за всё утро посмотрел не на отца, а на меня.
— Я могу перейти в окружную службу на неполный график. А Эймс умеет считать деньги лучше любого фермера.
Я рассмеялась, хотя глаза уже жгло.
— И всё равно не умею доить коров.
— Научишься, — сказал Люк.
Рут фыркнула.
— Сначала научись отличать корову от быка. Джун тоже путала, когда приехала сюда.
Это была первая улыбка за всё утро.
Артур протянул мне руку.
— Я продам вам ферму по первоначальной цене. Но только если в договоре будет пункт о сохранении земли и сирени.
— Сирень я защищу лично, — ответила я.
— Тогда договорились.
Уолт всё ещё стоял в стороне. Он достал из внутреннего кармана небольшой ключ с медной биркой.
— Этот был у меня, — сказал он. — От комнаты Джун.
Люк не взял ключ.
— Мне не нужна твоя комната.
— Она оставила там кое-что для тебя. Я нашёл это после похорон и не отдал.
Я ожидала очередной хитрости, но Уолт протянул ключ мне.
— Почему мне?
— Потому что Джун написала, что ты не позволишь мне превратить всё в наказание.
Люк резко выдохнул.
— Папа, ты мог просто сказать, что боялся.
— Я не умел.
— Тогда учись. Не ради фермы. Ради того, что от семьи ещё осталось.
Уолт кивнул. Не попросил прощения. Не стал оправдываться. Он просто снял своё церковное пальто и протянул его Рут.
— В нём холодно. Ей нельзя стоять на ветру.
Рут взяла пальто и посмотрела на него долго.
— Это не отменяет того, что ты сделал.
— Знаю.
— Но можешь приехать завтра. Амбар надо осматривать.
— Приеду.
Так Уолт получил не прощение, а работу. Для него это было честнее любых красивых слов.
Денни спустился с сеновоза.
— Аукцион закрываем?
Натан достал новый бланк.
— Не закрываем. Меняем назначение. Земельная компания снимает заявку, а кооператив оформляет совместную покупку.
— И что будет с моей карточкой? — спросила я.
Денни улыбнулся.
— Оставь. Номер сорок семь теперь станет частью истории.
Я посмотрела на белый картон. На нём были вмятины от моих пальцев и маленькое пятно крови у края. Я порезалась, сама того не заметив.
Люк накрыл мою ладонь своей.
— Ты понимаешь, что мы только что купили себе очень много работы?
— Понимаю.
— И сарай, который развалится при первом сильном ветре.
— Понимаю.
— И твою свекровь в виде списка обязательств, который она оставила нам после смерти.
Я посмотрела на Рут, на Уолта, на красный амбар и на сирень у южной стены.
— Нет, — сказала я. — Джун оставила нам не список. Она оставила способ не потерять друг друга, даже если мы потеряли её.
Люк наклонился и поцеловал меня в висок.
В полдень мы подписали предварительное соглашение прямо на капоте фургона. Дети, которых мы взяли с собой, бегали по двору и спорили, кому достанется комната над кухней. Уолт стоял у забора с Рут и впервые за четыре года говорил о ферме не как о своей собственности, а как о месте, за которое теперь отвечали все.
Потом он подошёл к сирени и провёл ладонью по сухой ветке.
— Джун посадила её в год, когда родился Люк, — сказал он.
— Я знаю.
— Она боялась, что после продажи никто не станет поливать куст.
— Я поливала.
— Знаю. Артур мне рассказывал.
Я не ответила.
Уолт достал из кармана секатор и протянул его мне.
— Тогда покажи, какие ветви срезать.
Мы стояли у сирени втроём: я, Люк и Уолт. Между нами всё ещё оставались четыре года молчания, проданная земля и слова, которые не исправить одним рукопожатием.
Но в руках у Уолта был секатор, у меня — карточка с номером 47, а за нашими спинами Джунова сирень впервые за долгое время получила не воду из старой лейки, а новую почву.
— Эту ветку не трогай, — сказала я. — На ней весной будут цветы.
Пропустили начало?
