Мой семнадцатилетний сын сделал нечто странное ради больной девушки, а когда она увидела его, её мать побледнела

В тот вечер мой семнадцатилетний сын вошёл в ванную с машинкой для стрижки и сказал, что через десять минут перестанет быть похожим на себя.

Я стояла у кухонной раковины, держа в руках мокрую тарелку, и сначала решила, что не расслышала.

— Что ты сказал, Лукас?

Он поставил машинку на стол. Пластик тихо звякнул о керамическую плитку. На нём была чёрная толстовка, а из кармана торчал маленький бумажный браслет из больницы — тот самый, который Гвен надела ему на запястье неделю назад.

— Я побреюсь, — повторил он. — Полностью.

— Зачем?

Он отвёл взгляд к окну. За стеклом ноябрьский дождь размазывал фонари, и от этого его лицо казалось ещё моложе.

— Потому что она каждый раз смотрит на мои волосы, а потом делает вид, что ей всё равно.

У Гвен был рак. Слово, которое мы произносили вполголоса, будто оно могло услышать нас и приблизиться. Ещё месяц назад они с Лукасом спорили, в какой университет поступят. Теперь он знал расписание химиотерапии лучше собственного.

— Ты не обязан становиться больным вместе с ней, — сказала я.

— Я и не становлюсь больным. Я просто хочу, чтобы в палате ей было не так одиноко.

В этот момент зазвонил его телефон. На экране высветилось имя Гвен. Лукас ответил сразу.

— Привет, солнечная, — сказал он, стараясь улыбнуться.

Я слышала только её слабый голос, но видела, как у него напряглась рука. Он слушал, кусая костяшку большого пальца.

— Нет, я не занят… Конечно, завтра приеду… Нет, не надо извиняться за то, что ты устала.

После звонка он долго не двигался.

— Она сказала, что больше не хочет, чтобы я приходил, — прошептал он.

У меня внутри всё сжалось.

— Она напугана.

— Я знаю. Поэтому и побреюсь.

На следующее утро, в семь сорок, мы приехали в небольшую парикмахерскую возле больницы. Над дверью мигала буква, а внутри пахло мятным шампунем и горячим металлом. Мастер Олег, седой мужчина с татуировкой ножниц на запястье, посмотрел на Лукасa и перестал улыбаться.

— Ты уверен?

— Да.

— Волосы хорошие. Можно оставить длину и пожертвовать их на парик.

— Мне нужно, чтобы Гвен увидела меня таким же, как она.

Я села в кресло напротив и сжала ремешок сумки. Внутри лежал конверт с медицинскими счетами, которые мы пока не показывали Лукасу. Он думал, что самое страшное уже произошло.

Олег включил машинку. Гул заполнил маленькую комнату. Первый тёмный локон упал на белую накидку, и Лукас закрыл глаза.

Но прежде чем лезвие коснулось его виска, дверь распахнулась. На пороге стояла мать Гвен, Элиза, с папкой под мышкой. Она увидела волосы на полу, побледнела и сказала:

— Марина, вам нельзя позволять ему это делать. Если он узнает, что подписал его отец, всё рухнет…

ЧАСТЬ 2

— Что подписал его отец? — переспросила я.
Олег выключил машинку. В тишине слышно было, как по стеклу барабанит дождь. Лукас поднялся с кресла, и накидка сползла к его ботинкам.
— Мама, о чём она говорит?
Элиза прижала папку к груди.
— Я хотела поговорить с твоей матерью отдельно.
— Обо мне? — Лукас шагнул к ней. — Тогда говорите при мне.
Элиза посмотрела на его почти остриженный висок и отвела глаза.
— Ты не должен был узнавать сейчас.
— Что именно?
Я почувствовала, как холодеют пальцы. До этого дня я думала, что семья Гвен скрывает только результаты обследований. Оказалось, у них был ещё один страх.
— Лукас, поедем домой, — сказала я.
— Нет. Я каждый день езжу к Гвен и вижу, как она улыбается, чтобы никто не плакал. Если в этой папке есть что-то, что касается её, я должен знать.
Элиза положила папку на стойку. На обложке виднелся след от чашки кофе, а угол был загнут, будто её много раз открывали и закрывали в спешке.
— Врачебная комиссия одобрила для Гвен редкую программу лечения, — сказала она. — Но клиника потребовала подтверждение, что рядом будет взрослый сопровождающий. Ей нельзя оставаться одной после процедур.
— Я могу быть рядом, — ответил Лукас.
— Ты несовершеннолетний.
— Я могу позвать маму.
Элиза покачала головой.
— Дело не только в этом. В документах появился человек, который согласился отвечать за расходы и сопровождение. Твой отец.
Я резко обернулась к сыну. Его отец, Павел, ушёл из нашей жизни шесть лет назад. Он переводил деньги нерегулярно и не отвечал на сообщения. Лукас почти не говорил о нём.
— Папа вернулся? — спросил он.
— Нет, — ответила Элиза. — Он прислал подпись.
— На что?
Элиза раскрыла папку, но в этот момент в коридоре больницы зазвонил телефон. Она взглянула на экран и побледнела сильнее.
— Это клиника. Я должна ответить.
Она вышла, оставив папку открытой. Я увидела лишь верхнюю строку: «Согласие законного представителя». Ниже лежал лист с подписью Павла, слишком ровной, слишком уверенной.
Лукас наклонился к документу.
— Мама, он хочет забрать Гвен?
— Я не знаю.
— Или запретить мне её видеть?
— Я не знаю, — повторила я, хотя внутри уже появлялась страшная догадка.
Олег молча снял с его плеч накидку. На белой ткани лежали чёрные пряди, похожие на мокрые перья.
— Стрижку заканчиваем? — спросил он.
Лукас взял машинку.
— Заканчиваем.
Он сам провёл ею по голове, и волосы посыпались на пол. В это время Элиза вернулась. В её руке был телефон, лицо стало серым.
— Марина, Павел не просто подписал бумаги, — сказала она. — Он требует, чтобы Гвен немедленно перевели в другую клинику. И утверждает, что Лукас опасен для неё.
— На каком основании? — спросила я.
Элиза открыла папку на последней странице.
— Он приложил заявление свидетеля. Человека, который видел, как Лукас сделал то, чего Гвен никогда ему не простит…

ЧАСТЬ 3

— Кто это видел? — спросил Лукас.
Элиза не ответила. Он вырвал папку из её рук, но я успела перехватить край.
— Не здесь, — сказала я. — Сначала к Гвен.
В палате было жарко, пахло антисептиком и яблочным соком. На тумбочке стояла чашка с нарисованной лисой — подарок Лукаса, который Гвен держала обеими руками, когда её трясло после процедуры.
Она подняла глаза и увидела его выбритую голову.
— Лукас… ты что сделал?
— То, что давно хотел.
— Я не просила.
— Я знаю.
Гвен отвернулась к стене. Её пальцы сжали край больничного одеяла.
— Ты думаешь, мне станет легче, если ты будешь выглядеть так же?
— Нет. Я думаю, ты перестанешь прятать от меня своё лицо.
Элиза закрыла дверь. Я положила папку на кровать.
— Твой отец заявил, что Лукас давил на тебя и заставил согласиться на лечение, — сказала я.
Гвен резко повернулась.
— Что?
— Он написал, что Лукас преследует тебя и мешает семье принимать решения.
Лукас смотрел на неё, не дыша.
— Гвен, это неправда.
Она молчала несколько секунд, потом потянулась к тумбочке и достала маленький металлический жетон. На нём были процарапаны две буквы: «Л. Г.».
— Он не давил, — сказала она. — Он единственный, кто спрашивал, чего хочу я.
Элиза расплакалась.
— Павел сказал, что если мы не подпишем перевод, он откажется оплачивать лечение.
— Тогда зачем вы принесли его бумаги? — спросила я.
— Потому что он потребовал, чтобы я отдалила Лукаса от Гвен. Иначе он заберёт решение о лечении через опекунство.
Лукас побледнел.
— А свидетель?
В дверь постучали. Вошла женщина в зелёной форме уборщицы. Она держала прозрачный пакет, внутри которого лежали аккуратно связанные волосы.
— Меня зовут Нора, — сказала она. — Я убираю в процедурном отделении.
— Я не понимаю, — прошептала Гвен.
Нора посмотрела на Лукаса.
— Вчера я слышала разговор Павла с администратором. Он сказал, что подпись поставил сам, а потом придумал историю о давлении. Он хотел перевести Гвен туда, где лечение стоит дороже, потому что получает деньги от фонда клиники.
Элиза прикрыла рот ладонью.
— Он использовал болезнь дочери?
Нора кивнула.
— А ещё он сказал, что волосы Лукаса — доказательство его нестабильности. Но я видела другое. Этот мальчик пришёл сюда с пакетом волос и квитанцией. Он оплатил изготовление мягкого парика для Гвен, продав свою гитару.
Гвен посмотрела на него.
— Ты продал «Комету»?
Лукас опустил глаза.
— Она всё равно пылилась.
— Ты говорил, что никогда её не отдашь.
— Тебе было страшно смотреть на себя. Я хотел дать тебе вещь, в которой ты узнаешь себя.
Гвен заплакала. Она протянула руку, и он осторожно вложил свою ладонь в её пальцы.
В этот момент телефон Элизы снова зазвонил. Она включила громкую связь.
— Это Павел, — сказала она.
Из динамика донёсся его голос:
— Если вы не привезёте Гвен сегодня, я подам заявление и заберу её документы. И ещё: фонд уже перевёл деньги на мой счёт.
Элиза посмотрела на меня. В её глазах был ужас.
Но Нора уже достала из кармана сложенный лист.
— Фонд перевёл деньги не ему, — сказала она. — Я нашла настоящего получателя. И это имя заставит Павла пожалеть, что он вообще приехал в этот город…