ЧАСТЬ 4
Нора развернула лист прямо на больничной кровати.
Бумага была тонкой, с тёмной полосой от принтера. В верхнем углу стояла печать фонда, а ниже — список получателей помощи.
— Читайте сами, — сказала она.
Элиза взяла документ. Её губы шевельнулись, пока она пробегала глазами по строкам.
Потом она подняла взгляд.
— Деньги перевели не Павлу. Они ушли в компанию, которой он владеет.
— Какую компанию? — спросила я.
Нора показала на строку.
— «Мост заботы». Он зарегистрировал её как благотворительную организацию. Павел получает пожертвования от семей больных детей, а потом выставляет клинике счета за сопровождение, которого никто не оказывал.
Лукас сжал челюсть.
— Значит, он хотел перевести Гвен не ради лечения.
— Он хотел получить новый договор, — ответила Элиза. — В другой клинике ему обещали процент с каждого пациента.
Гвен лежала неподвижно, только её пальцы продолжали держать руку Лукаса.
— Мама, ты знала?
— Я знала, что он просит перевода. Не знала зачем.
— А бумаги?
Элиза достала из папки ещё один лист.
— Он прислал их ночью. Сказал, что если я не подпишу, Гвен могут исключить из программы.
Я посмотрела на подпись Павла. Она была похожа на настоящую, но слишком аккуратная. Словно человек не подписывал документ, а рисовал себе алиби.
— Это не подпись, — сказала я. — Это копия.
Нора кивнула.
— Я работала в архиве до больницы. У Павла есть привычка: он всегда выводит последнюю букву фамилии длиннее остальных. Здесь она короткая. Он поставил подпись не сам.
Элиза села на стул. Металлическая ножка царапнула пол.
— Кто тогда?
Нора посмотрела на неё.
— Его помощник. Я видела, как он приносил документы администратору.
В коридоре послышались быстрые шаги. Дверь распахнулась, и в палату вошёл Павел.
Он был в дорогом пальто, с мокрыми плечами и кожаной папкой под мышкой. Сначала он посмотрел на Гвен, потом на выбритую голову Лукаса.
— Прекрасно, — сказал он. — Давление на больную продолжается прямо при мне.
— Выйди, — сказала Элиза.
— Я отец.
— Ты вспомнил об этом, когда понадобились деньги.
Павел усмехнулся и повернулся ко мне.
— Марина, вы не понимаете, во что ввязались. Мальчик продаёт вещи, бреется налысо и внушает Гвен, будто без него она пропадёт.
Лукас сделал шаг вперёд.
— Я продал гитару, чтобы оплатить парик. А ты продал её болезнь, чтобы получить процент.
Павел резко замахнулся, но остановился: Нора достала из кармана второй лист.
— Здесь показания администратора, — сказала она. — И номер счёта, куда ушли деньги фонда.
— Вы никто, — прошипел Павел.
— А ты человек, который только что признал, что знает о переводе денег, — ответила я.
Он замер. Не от растерянности, а потому что понял: собственная жадность выдала его громче любого свидетеля.
Гвен села, хотя ей было тяжело.
— Папа, я не поеду с тобой.
Павел посмотрел на неё так, будто впервые увидел не дочь, а потерянный контракт.
— Ты не понимаешь последствий.
— Понимаю. Я понимаю, что ты приходил ко мне только с бумагами.
Её голос дрогнул, но она не отвела глаз.
— А Лукас приходил с яблочным соком, конспектами и своей гитарой. Даже когда я говорила ему уйти.
Павел сжал папку.
— Ты ещё пожалеешь.
— Возможно, — сказала Гвен. — Но жалеть о том, что выбрала сама, лучше, чем всю жизнь жить по твоей подписи.
Он вышел, хлопнув дверью.
Только после этого Элиза позволила себе заплакать. Я обняла её за плечи, а Нора позвонила в фонд и передала документы. Администратор клиники тоже заговорил: он признался, что Павел несколько раз менял счета и требовал ускорить переводы. Дело не исчезло в тот же день, но его схема рассыпалась — не из-за громких угроз, а из-за одной женщины, которая не стала выбрасывать найденный лист.
Гвен отказалась от перевода. Программа лечения осталась за ней, а фонд направил деньги напрямую в клинику. Элизе пришлось продать машину, чтобы покрыть первые расходы, и она сделала это без единой жалобы.
Лукас получил свою гитару обратно через три дня. Олег, узнав о продаже, выкупил её у нового владельца и передал ему за ту же сумму. Но Лукас не оставил её себе сразу.
Он принёс инструмент в палату.
— Она всё ещё твоя, — сказал он Гвен.
— Я не умею играть.
— Научишься. Я буду рядом.
— А если мне не понравится?
— Тогда будем стучать по корпусу и раздражать медсестру.
Гвен улыбнулась — не той осторожной улыбкой, которой прятала страх, а настоящей. Потом коснулась его гладкой головы.
— Ты всё равно странный.
— Зато теперь мы оба.
Через день Олег принёс в палату коробку. Внутри лежал мягкий парик, сделанный из волос Лукаса. Он был не идеальным: одна прядь чуть выбивалась у виска, а внутри чесалась тонкая сетка. Гвен надела его перед зеркалом и долго смотрела на отражение.
— Я похожа на себя? — спросила она.
Лукас не ответил сразу.
— Ты похожа на Гвен.
Она сняла парик и положила его рядом с его гитарой.
— Тогда я буду носить его только когда захочу.
— Договорились.
Позже, когда мы вышли в коридор, Лукас остановился у автомата с напитками. В его руке был больничный браслет, тот самый, который он хранил весь месяц.
— Мама, я думал, что должен убрать её боль, — сказал он. — А теперь понимаю, что иногда можно сделать только одну вещь: остаться рядом и не врать.
Я коснулась его плеча.
— Ты уже сделал больше, чем мог.
Из палаты донёсся голос Гвен:
— Лукас! Если ты опять выпил мой яблочный сок, я расскажу всем, что ты плакал у парикмахера!
— Я не плакал!
— Тогда докажи!
Он рассмеялся и побежал к ней, забыв про браслет на ладони.
Я осталась у стены и посмотрела на фотографию, которую Элиза прикрепила к доске объявлений: двое подростков, одна гитара и смешной парик, надетый набок.
Под снимком Гвен написала фломастером:
«Лечиться буду я. Надеяться будем вместе».
А Лукас ниже добавил:
«И играть будем фальшиво, пока не получится красиво».
Пропустили начало?
