ЧАСТЬ 4

Склад вскрыт. Внутри обнаружен человек.

Мы приехали туда через двадцать минут.

Это было старое помещение на окраине, где компания хранила архивы накладных и запасные детали для грузовиков. У ворот валялась сорванная пломба. На снегу виднелись два ряда следов: один уходил к дороге, другой обрывался у боковой стены.

Отец поднял руку.

— Все остаются за мной.

— Я иду первой, — сказала я.

— Елена.

— Это мои документы. И моя жизнь.

Он посмотрел на меня несколько секунд, потом молча передал фонарь.

Внутри пахло пылью, машинным маслом и мокрым картоном. На полу лежали раскрытые коробки. Бумаги были разбросаны так, будто кто-то искал не деньги, а конкретный лист.

Из дальней комнаты донёсся стон.

Мы нашли мужчину возле стеллажа. Он сидел, прислонившись к металлической стойке, с разбитой бровью и пластиковым браслетом клиники на запястье.

— Доктор Мельников? — спросил отец.

Мужчина поднял голову.

— Я не хотел участвовать.

— Вы участвовали, — ответила я. — Шесть месяцев.

Он опустил взгляд.

— Даниил пришёл ко мне прошлой осенью. Сказал, что вы опасны для себя, что у вас приступы и вы можете уничтожить компанию. Он заплатил за справку.

— А таблетки?

Мельников вытер кровь рукавом.

— Я выписал первые. Потом отказался. Он нашёл другого врача. Я собирался сообщить вам, но он показал мне фотографии дочери и сказал, что знает, где она учится.

Отец присел перед ним.

— Где оригиналы?

Мельников указал на шкаф с инструментами.

За выдвижной панелью оказался металлический ящик. Внутри лежали три папки, флешка, несколько рецептов и нотариальное поручение. На последнем документе стояла моя подпись.

Но рядом лежал лист с моей настоящей подписью, взятый из старого договора.

Они отличались.

Поддельная подпись была выведена медленно, с одинаковым нажимом. Моя настоящая заканчивалась резким росчерком.

— Даниил хотел не просто получить доступ к счетам, — сказал отец. — Он собирался объявить тебя неспособной управлять компанией, продать контрольный пакет и оставить тебя без права оспаривать сделку.

Я смотрела на документы и думала о том, сколько раз он поправлял мне волосы, когда я не могла вспомнить, зачем вошла в комнату.

В тот момент приехала Валерия.

Она вышла из машины без пальто, сжав в руке тонкую папку.

— Я принесла договор, — сказала она. — И кое-что ещё.

Отец напрягся.

— Зачем ты здесь?

— Потому что Даниил не только обманул Елену. Он обманул меня. В договоре, который я подписала, его доля должна была перейти мне после продажи. Но в приложении, о котором он не рассказал, всё имущество компании передавалось третьей фирме.

— Чьей? — спросила я.

Валерия посмотрела на меня.

— Его матери. Она умерла два года назад.

Отец взял лист, проверил печать и нахмурился.

— Это невозможно. Компания матери закрыта.

— Именно, — ответила Валерия. — Но счёт этой фирмы действует. На него Даниил переводил деньги последние полтора года.

Вот чего он хотел.

Не Валерию. Не даже мою компанию целиком. Он хотел спрятать активы в старой фирме матери, чтобы после развода остаться единственным человеком, знающим, где лежит настоящее состояние.

В этот момент у ворот затормозила машина. Даниил вошёл в склад один.

— Отдайте документы, — сказал он.

Я шагнула к нему.

— Ты пришёл за ними или за мной?

— Елена, ты не понимаешь, во что вмешалась.

— Понимаю. Ты сделал меня больной на бумаге, чтобы украсть то, что не смог получить честно.

Он посмотрел на Мельникова.

— Ты обещал молчать.

— Я слишком долго молчал, — ответил врач.

Даниил бросился к ящику. Отец перехватил его руку, но я остановила отца жестом.

— Пусть возьмёт.

Все повернулись ко мне.

Я достала из ящика только один документ — нотариальное поручение — и разорвала его пополам.

— Остальное уже скопировано, — сказала я. — Марина отправила копии совету, банку и налоговой службе.

Даниил застыл.

— Ты не посмеешь.

— Посмею. Но я не стану делать то, что сделал бы ты. Я не буду прятать правду за диагнозом.

Валерия шагнула к нему.

— Ты обещал, что после сделки мы будем владеть компанией вместе.

— Я хотел обеспечить наше будущее.

— Нет. Ты хотел, чтобы я подписала чужую ложь.

Она положила папку на капот машины и развернулась к выходу.

Даниил побежал за ней.

— Валерия, подожди!

Она не остановилась.

Его план развалился не в банке и не на собрании совета. Он потерял единственного человека, который ещё мог публично поддержать его версию.

Утром совет компании отменил продажу. Даниилу запретили входить в офис и подписывать документы. Банк заморозил подозрительные операции, а счета старой фирмы матери открыли для проверки. Мельников согласился дать показания и передать все рецепты.

Я тоже заплатила цену.

Когда анализы подтвердили воздействие препаратов, врач предупредил, что память может возвращаться не сразу. Некоторые месяцы моей жизни так и остались рваными клочьями: запах жареного хлеба, чужой голос в коридоре, белая коробочка на тумбочке.

Отец винил себя.

— Я должен был заметить раньше.

— Ты заметил, когда это стало опасно.

— Я твой отец. Я должен был заметить всё.

Я накрыла его руку своей.

— Тогда помоги мне вспомнить не то, что он сделал, а то, что сделал ты.

Он ничего не ответил. Просто достал из кармана маленькую металлическую коробочку и положил передо мной.

В ней лежали мои старые банковские карты. Те самые, чьи коды мы сменили в коридоре суда.

На обратной стороне одной карты я увидела царапину в форме полумесяца.

И вдруг вспомнила.

Даниил стоял ночью у кухонной стойки и говорил по телефону:

— После подписи она даже не вспомнит, что у неё было.

Я тогда не поняла, кому он это сказал. Теперь поняла.

На следующий день я пришла на собрание совета с папкой, где лежали все документы. Директор поставил передо мной проект нового соглашения.

— Вы хотите вернуть себе полный контроль?

— Нет, — сказала я. — Я хочу создать независимый наблюдательный комитет. Ни один супруг, родственник или управляющий больше не получит доступ к счетам одного человека без его личного присутствия.

Марина улыбнулась.

— Это усложнит нам работу.

— Зато усложнит жизнь тем, кто привык работать за спиной владельца.

После собрания я вышла во двор. У ворот стояла Валерия. В руках она держала тот самый браслет.

— Я принесла его, — сказала она.

— Оставь себе.

— Не могу. Он был куплен на твои деньги.

Я посмотрела на браслет, потом на её лицо.

— Тогда продай его и перечисли деньги на оплату лечения Мельникова. Он потерял работу из-за того, что решил заговорить.

Валерия кивнула.

— А Даниил?

— Он получит последствия своих решений. Но это больше не моя жизнь.

Она ушла, а я вернулась в кабинет. На столе лежала матово-чёрная карта. Та самая, которой он пытался оплатить ожерелье за 640 000 долларов и вечер стоимостью почти миллион.

Я провела пальцем по её царапине и открыла новый счёт — с одним владельцем, одним доступом и кодом, который знала только я.

Потом позвонила отцу.

— Пап, ты помнишь, что сказал мне у зала 6Б?

— Помню.

— Ты сказал не доверять горю и чувству вины.

— Да.

— А я добавлю третье.

— Что?

Я посмотрела на папку с поддельной подписью, лежавшую передо мной.

— Никогда не позволяй человеку назвать твою память своей собственностью.

В трубке отец тяжело выдохнул.

А на чёрной карте под светом лампы блеснула тонкая царапина — единственный след руки, которую я больше не собиралась пускать к своим счетам.