ЧАСТЬ 4
Я забрала лист у Сильвии так резко, что боль под рёбрами вспыхнула.
Имя было настоящим.
Командор Томас Вейл.
Он погиб семь лет назад в проливе Кеттеринг, когда его катер перевернулся во время спасательной операции. Я лично подписала рапорт, а потом месяцами просыпалась от звука сирен, уверенная, что могла приказать иначе.
Рядом стояла сумма, переведённая вчера: сто восемьдесят тысяч фунтов.
— Это невозможно, — сказала я.
Коллинз отступил к машине.
— В старых реестрах бывают ошибки.
— Не такие, — ответила Сильвия. — Перевод проведён через счёт фонда, который активировали утром.
Дэвид посмотрел на Коллинза.
— Ты говорил, что деньги ушли за границу.
— Я говорил, что ты должен был заставить её подписать.
Хлоя резко повернулась к нему.
— Что ты сделал?
Именно тогда я поняла: они не были одной командой. Дэвид придумал схему, Хлоя исполняла её, а Коллинз держал в руках часть правды, которой боялись оба.
— Где Вейл? — спросила я.
Никто не ответил.
Мейбл медленно подняла руку.
— Вчера вечером к моему дому приходил мужчина. Он спрашивал про Абигейл. Я не открыла, но видела его лицо.
— Вы знали его? — спросил Беннет.
— Нет. Но он носил морскую форму без знаков различия.
У меня пересохло во рту.
— Мейбл, покажите, куда он пошёл.
— Сначала вы должны узнать, что ещё было в коробке.
Она достала из-под журнала сложенный лист. Это была запись Гвенит, сделанная от руки за три дня до смерти.
«Если имя Томаса появится снова, не верьте ни тем, кто объявит его мёртвым, ни тем, кто назовёт его предателем. Абигейл должна услышать его самого».
Под записью стоял номер телефона.
Я набрала его с дрожащими пальцами.
После третьего гудка ответил мужчина.
— Кто говорит?
Я узнала голос не сразу. Память вернула мне палубу, ледяной ветер и тот последний приказ, который Томас передал по рации.
— Это Абигейл Рид. Вы живы?
Молчание длилось всего секунду.
— Гвенит обещала, что ты всё-таки найдёшь ключ.
Колени у меня подкосились.
— Где вы?
— В часовне у северного маяка. Приезжай одна.
Беннет покачал головой.
— Вы никуда не поедете без сопровождения.
— Я не собираюсь снова позволять другим решать, какую правду мне можно выдержать.
Дэвид вдруг рассмеялся — сухо, почти безумно.
— Это ловушка. Ты всегда бросаешься спасать тех, кто зовёт тебя по имени.
Я повернулась к нему.
— А ты всегда называешь страх заботой.
Мы приехали к маяку через сорок минут. Часовня стояла на краю скал, её медный колокол звенел от ветра. Внутри горела одна лампа.
Томас сидел на скамье, худой, с тростью и шрамом через подбородок. Я остановилась в дверях.
— Вы погибли.
— Так было проще, — сказал он.
Он рассказал всё. После крушения его подобрали рыбаки. Коллинз нашёл его раньше спасателей и заставил исчезнуть, потому что Томас видел, как деньги фонда переводили на счета фиктивных компаний. Гвенит узнала правду и тайно помогала ему собирать доказательства. Но она боялась, что Дэвид доберётся до меня через службу.
— Почему вы ждали столько лет? — спросила я.
— Потому что твой отец подделал документы о моём спасении и пригрозил убить твою мать. А потом Гвенит заболела. Ей нужен был человек, которому ты поверишь, когда всё рухнет.
Я закрыла глаза.
Передо мной стоял не призрак прошлого, а живой человек, которого я оплакивала семь лет.
— Вы знали о переводе вчера?
— Да. Я сделал его сам, чтобы вывести деньги из-под контроля Коллинза. Это были средства для свидетелей и тех, кому фонд задолжал помощь. Но Дэвид перехватил доступ и использовал перевод как доказательство против тебя.
— Значит, вы тоже нарушили закон.
— Да.
Он не оправдывался. Именно это ранило сильнее всего.
К утру Сильвия передала попечителям журнал, записи Гвенит и документы по счетам. Дэвид потерял строительную фирму не из-за громкого наказания, а потому, что кредиторы увидели настоящие цифры и отказались продлевать ему займы. Хлоя подписала признание в участии в подделке, но не получила обещанного отца места в компании. Коллинз исчез из города, оставив после себя пустой кабинет и десятки людей, которым пришлось возвращать украденные деньги.
Марта пришла ко мне в больницу одна.
Она держала в руках мою детскую фотографию, где я стояла в огромной фуражке и сердито смотрела в объектив.
— Я должна была остановить его раньше, — сказала она.
— Да.
Мать вздрогнула.
Я не стала утешать её ложью.
— Но ты пришла к Гвенит и рассказала правду. Благодаря этому у нас есть шанс вернуть фонд.
— Ты сможешь простить меня?
Я посмотрела на снимок.
— Не сегодня. Но я могу не превращать твою ошибку в ещё одну тайну.
Она кивнула и заплакала, прижимая фотографию к груди.
Хлоя попросила увидеть меня перед тем, как подписать документы. Охранник пустил её ненадолго.
— Я думала, что если ты подпишешь, мы сохраним семью, — сказала она.
— Ты видела, как отец бил меня.
— Я испугалась.
— Нет. Ты выбрала удобство.
Хлоя опустила глаза.
— Что теперь будет с фондом?
— Я возьму его под временное управление. Но не одна. Сильвия, Мейбл и Томас будут в совете.
— А со мной?
— Ты сама решила, кем быть. Теперь тебе придётся жить рядом с этим выбором.
Она плакала молча. Я не обняла её. Прощение не обязано начинаться с прикосновения.
Через неделю Томас пришёл в фонд на первое заседание. Он принёс жестяную коробку Мейбл и положил передо мной последний ключ.
— Гвенит сказала, что ты поймёшь, что с ним делать.
Я повернула ключ в ладони. На его обратной стороне всё ещё виднелась цифра семь.
— У него нет замка, — сказала я.
— Есть, — ответил Томас. — На старом маячном колоколе.
Мы поднялись наверх. Внутри колокола, за медной пластиной, обнаружилась последняя записка Гвенит. Всего одна строка.
«Если Абигейл дошла сюда, значит, она больше не просит разрешения быть сильной».
Я перечитала её вслух.
Томас усмехнулся.
— Твоя бабушка умела командовать лучше любого адмирала.
— Она просто знала, кого нельзя оставлять одного.
Внизу уже собирались первые студенты, которым фонд снова должен был оплатить обучение. Один мальчик крутил в руках старый компас и спросил, правда ли здесь служила моя бабушка.
Я показала ему медный ключ.
— Она не служила здесь, — сказала я. — Она построила место, где другие смогут найти путь.
За стеной качнулся колокол, и его глубокий звук прошёл по камню, по лестнице, по моей больной груди.
Я не отступила от этого звука.
— Семь ударов, — сказал Томас.
И колокол ответил ему.
