ЧАСТЬ 4
— Майя, прежде чем отвечать, вам нужно узнать, кто именно прислал эту заявку.
Кастеллин произнёс это в воскресенье, в одиннадцать двадцать семь, у стойки стрельбища. За его спиной пахло маслом для оружия, резиной и крепким кофе из автомата. Бретт стоял напротив нас, сжимая помятую бумагу так, что ногти впились в ладонь.
Из телефона начальника учебного отдела снова донёсся голос:
— Майя, меня зовут Олег Воронцов. Я отвечаю за подготовку инструкторов в округе. В заявке Бретта вы указаны как участница демонстрационного занятия. Вы давали согласие?
— Нет.
— Тогда нам придётся остановить рассмотрение его кандидатуры.
Бретт резко протянул руку к телефону.
— Вы не понимаете, что произошло.
— Понимаю достаточно, — ответил Воронцов. — Вы приложили чужое имя к служебной заявке и описали человека как неподготовленного, хотя не проверяли её квалификацию.
— Она моя родственница.
— Это не даёт вам права использовать её как учебный материал.
Бретт отступил. Кожа на его лице стала пятнистой, а блестящие часы на запястье продолжали отсчитывать секунды, будто ничего не случилось.
Я взяла телефон у Кастеллина.
— Откуда у вас моя фамилия?
На другом конце ненадолго замолчали.
— От человека, который служил вместе с вами. Он увидел заявку и позвонил нам. Сказал, что если вы действительно та самая «Глухая точка», то Бретт не просто ошибся в описании. Он намеренно исказил вашу службу.
Я почувствовала знакомый металлический привкус во рту. Это имя принадлежало не герою из старой легенды. Это была я — та же женщина, которая сейчас стояла у стойки с бумажной мишенью в руке и не знала, куда деть злость.
— Кто позвонил?
— Павел Нестеров. Ваш бывший напарник.
Кастеллин тихо выдохнул. Он видел, как это имя изменило моё лицо.
Павел был тем самым человеком, который когда-то дал мне прозвище. После операции он уехал в другой штат, и мы почти не общались. Я считала, что он забыл меня, как забывают большинство людей из прежней жизни.
Оказалось, нет.
— Он прислал не только звонок, — продолжил Воронцов. — У него есть копия официального отчёта о той операции. С вашей подписью и подписью командира. Он попросил приложить её к материалам, если Бретт будет настаивать на заявке.
Бретт шагнул к Дженне.
— Ты знала, что она всё это скрывает?
Дженна отшатнулась.
— Не смей перекладывать это на меня.
— Ты сказала, что она хочет, чтобы её пожалели.
— Я сказала, что мне страшно рядом с тобой, когда ты говоришь о ней таким тоном.
Эта фраза повисла над дорожками громче любого выстрела.
Бретт посмотрел на неё, словно впервые увидел не удобную спутницу, а человека, который может уйти из его заранее составленного рассказа.
— Дженна, я делал это ради нас, — сказал он. — Должность дала бы нам деньги. Я хотел, чтобы мы переехали в дом побольше.
— Ты хотел не дом, — ответила она. — Ты хотел, чтобы все смотрели на тебя снизу вверх.
Он открыл рот, но Кастеллин перебил:
— Бретт, уберите оружие на стойку и отойдите от линии.
— Я ничего не нарушил.
— Вы нарушили главное правило любого обучения. Вы хотели доказать власть, а не обеспечить безопасность.
Бретт бросил оружие на стол слишком резко. Металл ударился о резиновое покрытие.
Я вздрогнула не от звука, а от памяти о других ударах, других помещениях, где одна ошибка могла стоить человеку жизни.
Кастеллин заметил это и сказал мягче:
— Майя, вам не нужно оправдываться перед ним.
— Я знаю.
Но знание не стирало того, что произошло. Я приехала на семейную встречу, желая спрятаться в привычной роли младшей дочери. А теперь стояла перед человеком, который два года объяснял всем, кем я была, и впервые сама называла себя без его разрешения.
Воронцов попросил меня прислать письменное заявление. Я согласилась, но поставила условие:
— В нём не будет подробностей операции. Только факт того, что моё имя использовали без согласия.
— Этого достаточно, — ответил он.
Кастеллин отключил связь.
Дженна осталась рядом. Бретт стоял у стола, уже без своей привычной улыбки.
— Майя, — сказала она, — я должна была остановить его ещё на веранде.
— Да.
Она вздрогнула, словно ожидала, что я облегчу ей наказание.
— Я не прошу тебя сразу меня простить.
— Я и не могу.
— Тогда что мне сделать?
Я посмотрела на её часы. На коже под ремешком остался красный след от того, как долго она его затягивала.
— Перестань объяснять за меня другим людям. Если кто-то спрашивает, где я служила, пусть слышит от меня. Если я молчу, пусть это будет моё решение.
Дженна кивнула.
— Я сделаю.
Бретт тихо рассмеялся, но в смехе не было уверенности.
— Вы обе ведёте себя так, будто я совершил преступление.
— Нет, — сказала я. — Ты совершил нечто менее удобное. Ты сделал это добровольно, на бумаге, своим именем.
Кастеллин забрал у него папку.
— Оценка закончена. Рекомендации не будет.
— И всё? — спросил Бретт.
— Для сегодняшнего занятия — да. Для вашей заявки — нет.
Он посмотрел на папку, будто именно там лежала его будущая должность. Потом на Дженну.
— Ты поедешь со мной?
Она сняла часы и положила их на стойку. Красная полоса на запястье сразу стала заметнее.
— Нет. Я поеду с Майей.
Это был неожиданный поворот. Я не хотела, чтобы сестра выбирала меня против него. Я хотела, чтобы она наконец выбрала себя.
На улице, в двенадцать без пяти, отец позвонил узнать, почему мы задерживаемся. Я рассказала только, что вернусь позже. Не стала превращать случившееся в семейный спектакль. Достаточно было, что в нём уже выступили те, кто хотел.
Перед отъездом Кастеллин протянул мне латунную шайбу, которую я случайно оставила на столе.
— Это ваше?
Я взяла её. На металле была выбита дата — день, который я никогда не называла дома.
— Да.
— Тогда не оставляйте её там, где другие решают, что она означает.
Я положила шайбу в ладонь и сжала пальцы.
Дженна ждала у машины. Впервые за весь день она не смотрела на Бретта, когда говорила обо мне.
— Расскажешь мне когда-нибудь, что было тогда?
— Если захочу.
— Я понимаю.
— Нет, — сказала я. — Но можешь начать учиться.
Она кивнула.
Из здания донёсся металлический щелчок: Кастеллин запер оружейный шкаф и прикрепил к папке Бретта красную карточку с пометкой об отказе. Бретт увидел её через стекло и отвернулся.
Я не почувствовала торжества. Только усталость и странное облегчение, будто долго удерживаемая дверь наконец перестала давить на плечо.
Мы с Дженной сели в машину. Она завела двигатель, но не тронулась.
— Майя?
— Что?
— На следующем семейном празднике, если кто-нибудь спросит, кем ты была, я не стану отвечать за тебя.
Я посмотрела на латунную шайбу у себя на ладони.
— Хорошо.
Она включила поворотник, и на панели мигнул маленький зелёный огонёк. За стеклом Бретт остался у входа один, рядом с папкой, в которой его собственная подпись впервые говорила против него.
А я наконец смогла произнести вслух имя, которое когда-то дали мне не за удобство:
— «Глухая точка» — это я.
Пропустили начало?
