ЧАСТЬ 4
Телефон продолжал звонить, пока никто не решался к нему прикоснуться.
Голди смотрела на экран в руке отца.
— Ответь, — сказала она.
— Я не могу.
— Можешь.
Вадим нажал кнопку приёма.
— Господин Орлов? — раздался женский голос. — Это из фонда «Тёплая прядь». Нам только что подтвердили, что волосы вашей дочери подходят для изготовления парика. Но в документах стоит отметка об отказе от пожертвования. Вы действительно отзывали согласие?
Голди медленно повернулась к отцу.
— Ты отозвал его?
Вадим опустил телефон.
— Я испугался.
— Чего?
— Что если я отрежу волосы, от неё не останется ничего.
Лидия горько усмехнулась.
— От Алины осталось не это, Вадим. Осталась дочь, которую она любила больше собственных волос.
Вадим схватился за спинку стула. Дерево жалобно скрипнуло под его пальцами.
Я стояла у пианино и чувствовала, как внутри меня рушится прежняя картинка. Ещё час назад я считала его упрямым отцом, который держится за странный ритуал. Теперь передо мной был человек, превративший память в запрет, потому что не выдержал собственной потери.
Но Голди не стала его жалеть.
— Ты каждый день расчёсывал мне волосы и плакал, — сказала она. — Я думала, что делаю что-то плохое.
— Ты не делала.
— Тогда почему мне приходилось терпеть?
Вадим посмотрел на неё.
— Потому что я был трусом.
Это признание повисло между ними тяжелее любой обвинительной речи.
Елена Сергеевна забрала из рук Лидии договор.
— Здесь указано, что решение принимает Голди, когда ей исполнится девять. Алина оставила это в фонде ещё до рождения дочери.
— Я не знала, — прошептала Голди.
— Вадим знал, — сказала Лидия. — Я отдала ему бумаги после похорон. Он подписал согласие. Потом через два года позвонил и отменил всё.
— Я думал, у нас будет время, — сказал он.
— У детей, которым нужны парики, времени обычно меньше, — ответила Лидия.
На другом конце телефона женщина из фонда всё ещё ждала.
— Господин Орлов, нам нужно решение сегодня. Девочку зовут Ника. Ей десять лет, и после лечения она не выходит из дома без шапки. Волосы Голди позволят сделать ей парик именно сейчас.
Голди взяла телефон.
— Я согласна.
— Голди, — резко сказал Вадим.
Она подняла ладонь, останавливая его.
— Я согласна. Но стрижку буду выбирать сама.
Вадим отвернулся к стене. На краю его воротника виднелась белая пыль от гипсокартона. Он выглядел не страшным и не сильным, а просто очень уставшим.
— Я позвоню в фонд, — сказал он.
— Нет, — ответила Голди. — Позвонишь Нике.
— Мы не знаем, можно ли ей сейчас говорить.
— Тогда попроси её маму передать, что я не злюсь на неё за то, что она заберёт мои волосы.
Лидия закрыла глаза.
Вадим набрал номер фонда. На этот раз он не пытался прекратить разговор.
— Передайте её матери, — произнёс он, — что мы согласны. И что это решение Голди.
Он сделал паузу.
— Моё согласие тоже есть. Настоящее.
На следующий день в школе Голди не пришла на уроки. Я нашла её после обеда в маленькой парикмахерской, где когда-то работала Алина. Лидия протирала зеркало, а на кресле сидела Голди в белом накидном халате.
Её отец стоял у стены, держа в руках то самое треснувшее карманное зеркало.
— Ты можешь подождать в коридоре, — сказала Голди.
Он кивнул.
— Если ты хочешь.
— Я хочу, чтобы ты остался. Но не решал за меня.
Парикмахерница разделила волосы на четыре части. Каждый раз, когда ножницы смыкались, Вадим вздрагивал. Голди смотрела на себя в большое зеркало и не отводила взгляда.
Первый срез оказался самым трудным. Коса тяжело упала на белую ткань, как толстый канат.
Вадим прижал ладонь ко рту.
Голди посмотрела на него через зеркало.
— Папа.
— Я здесь.
— Мама правда этого хотела?
Он подошёл ближе, но остановился, не коснувшись её плеча.
— Она хотела, чтобы ты не боялась выбирать.
— А ты?
Вадим посмотрел на отрезанную косу.
— Я хочу научиться быть рядом, когда ты выбираешь не то, что спасает меня, а то, что нужно тебе.
Голди кивнула и снова повернулась к зеркалу.
Когда стрижка закончилась, её волосы доходили до лопаток. Девочка провела по ним обеими руками, будто впервые обнаружила собственную шею.
— Легче, — сказала она.
Вадим улыбнулся сквозь слёзы.
— Тебе идёт.
— Не говори так, будто это твоя заслуга.
— Не буду.
Через неделю из фонда пришло письмо. Ника получила парик, сделанный из Голдиных волос. Внутри лежала фотография: худенькая девочка в жёлтой шапке стояла возле окна и держала в руках открытку.
Голди прочитала подпись вслух:
— «Спасибо, что подарила мне волосы. Я больше не прячусь на фотографиях».
Она долго молчала, затем достала из школьного рюкзака фиолетовую ленту.
— Давай завяжем её Нике, — сказала она.
— На фотографии? — спросила я.
— Да. Папа умеет красиво завязывать.
Вадим взял ленту, но не сразу поднял руки. Он посмотрел на Голди, ожидая разрешения.
— Можно?
— Можно. Только не затягивай.
Он аккуратно завязал бант на краю фотографии. Руки у него дрожали, но он не спрятал их в карманы.
Лидия достала из жестяной коробки последнее письмо Алины и протянула его Вадиму.
— Это тебе.
Он прочитал его стоя. Потом сел рядом с Голди.
— Она писала, что ты однажды спросишь, почему я плачу, — сказал он. — И что я должен ответить честно.
— Ты ответишь?
— Да.
— Почему ты плакал?
Вадим положил письмо на колени.
— Потому что мне казалось, будто, пока я расчёсываю твои волосы, тот день ещё не закончился. Но я ошибался. Тот день закончился. А ты всё это время росла.
Голди прислонилась к его плечу.
— Я всё ещё злюсь.
— Имеешь право.
— И не хочу ждать до семнадцати.
— Больше не придётся ждать ни одного дня ради моей печали.
Вечером Голди принесла в класс фотографию Ники. Соня приклеила её к стенду рядом с рисунками детей. Там была Ника с жёлтой шапкой и фиолетовым бантом, который завязал отец Голди.
А внизу Голди сама подписала: «Эта прядь началась с обещания, но закончилась выбором».
Я спросила её, оставила ли она у себя хоть одну часть прежней косы.
Она покачала головой.
— Нет. Я оставила себе письмо.
И, поправляя короткие волосы перед школьным зеркалом, Голди тихо сказала отцу:
— Папа, в следующий раз я сама выберу ленту.
Он улыбнулся и ответил:
— Я буду ждать твоего выбора, а не твоих семнадцати лет.
Пропустили начало?
