ЧАСТЬ 4

Я услышала это и сразу поняла: смерть Калеба не была последней тайной, которую он оставил мне.

Сотрудница службы защиты, Анна Рябова, вставила карту памяти в свой ноутбук. Виктор уже был в коридоре между двумя полицейскими, но, услышав её слова, резко обернулся.

— Вы не имеете права прослушивать личные файлы, — сказал он.

— Вы только что пытались заставить пациентку подписать отказ от наследства, — ответила Анна. — Теперь ваши права волнуют меня меньше всего.

Эмили сжала мою ладонь.

— Включайте.

На записи сначала был слышен голос Калеба. Он говорил медленно, с паузами, потому что ему уже не хватало воздуха.

— Мама, если ты услышишь это, значит, всё случилось именно так, как я боялся. Виктор не один. Ему помогает человек из частной клиники, который передаёт ему сведения о пациентах и заставляет родственников подписывать бумаги.

Я закрыла глаза.

В голосе сына было то самое спокойствие, которым он пытался защищать меня в последние месяцы. Я слышала его и одновременно видела, как он сидит на краю больничной кровати, пряча дрожащие руки под одеялом.

Запись продолжилась.

— Я не знаю, насколько далеко они зашли. Но я знаю, что Эмили выбрали не только потому, что её сердце было слабым. Виктор хотел получить доступ к её наследству, а человек из клиники обещал ускорить некоторые решения. Если я отдам сердце, пусть оно достанется ей. Она должна выжить и рассказать правду.

В палате никто не шевелился.

Виктор смотрел на экран с таким лицом, будто впервые слышал собственные слова со стороны.

— Я не говорил этого, — прошептал он.

Анна включила второй фрагмент.

На этот раз голос принадлежал Виктору. Он разговаривал с мужчиной, которого мы не видели.

— Парень умирает слишком медленно, — говорил Виктор. — Если девчонка не подпишет бумаги, всё пропадёт.

— Не трогай её до пересадки, — отвечал незнакомец. — После операции она будет слабой и испуганной.

— А если донор передумает?

— Он не передумает. Мальчик уже оформил согласие.

Эти слова ударили меня сильнее всего.

Они знали о Калебе. Знали, что он умирает. Знали, что его сердце может достаться Эмили.

Анна остановила запись и посмотрела на полицейских.

— Нужно вызвать следственную группу. Немедленно.

Виктор попятился.

— Это ничего не доказывает.

Марина встала между ним и дочерью.

— Достаточно того, что я сама слышала, как ты угрожал ей.

— Марина, подумай, что будет с нами.

— Я впервые подумала о себе и дочери.

Его адвокат приехал через двадцать минут. Он выслушал Виктора в коридоре, затем зашёл в палату и попросил поговорить наедине.

— Я не буду вас защищать, — сказал он Виктору после короткого разговора. — Вы скрыли от меня запись и солгали о происхождении денег.

— Вы обязаны соблюдать тайну.

— Я обязан не участвовать в преступлении.

Виктор впервые потерял контроль. Он ударил кулаком по стене, но боли словно не почувствовал.

В тот же вечер следователи изъяли документы в клинике. Выяснилось, что сотрудник регистрационного отдела действительно передавал Виктору сведения о пациентах и помогал менять даты договоров. Калеб успел отправить копии переписки адвокату за два дня до смерти.

Никто не мог вернуть моего сына.

Но его последнее решение спасло Эмили.

Через месяц Виктора арестовали. Его сообщника тоже. Суд начался зимой, и я пришла туда не ради мести. Я хотела, чтобы Эмили больше никогда не думала, будто её жизнь кому-то принадлежит.

Когда запись проиграли в зале, Виктор сидел неподвижно. Он услышал собственный голос: «После операции она будет слабой и испуганной» — и впервые опустил глаза.

Эмили сидела рядом со мной. Её пальцы были холодными, но она держалась прямо.

— Я боялась, что никто мне не поверит, — прошептала она.

— Калеб поверил.

— А вы?

Я посмотрела на неё.

— Я тоже.

Виктор получил срок за нападение, шантаж и мошенничество. Деньги Эмили вернули через несколько месяцев. Марина продала дом и переехала вместе с дочерью в другой город. Она долго просила у меня прощения за то, что не распознала правду раньше.

— Вы не обязаны прощать меня, — сказала она однажды.

— Я не виню вас за то, чего вы не знали.

— А за что вы меня вините?

Я подумала о Калебе.

— За то, что вы почти поверили, будто Эмили должна расплачиваться за чужую жестокость.

Марина кивнула. Иногда одного честного ответа достаточно, чтобы разговор закончился без новых ран.

Через четыре месяца после суда Эмили пришла ко мне на кухню. Она уже ходила без поддержки, хотя быстро уставала. На ней был жёлтый свитер, а в руках — коробка с красками.

— Я хочу кое-что показать.

Она разложила на столе рисунки. На одном были два дерева, растущие из одной земли. Между ними стоял маленький мальчик с деревянными наушниками в руках.

— Это Калеб? — спросила я.

— Да. Я никогда его не видела, но знаю его голос.

У меня сжалось горло.

— Он бы сказал, что ты нарисовала ему слишком большие уши.

Эмили засмеялась.

Её смех не был похож на смех больного человека. Он был живым. Настоящим.

Я устроилась на новой работе в библиотеке. По утрам открывала окна, поливала герань на подоконнике и раскладывала книги по полкам. В нашем городе пахло мокрым камнем и свежим хлебом из пекарни напротив. По вечерам мы с Эмили созванивались. Она училась рисовать, а я училась не спрашивать каждые пять минут, как она себя чувствует.

Первый снег выпал в ноябре.

Я стояла у окна и держала в руках деревянные наушники Калеба. Треснувшая дужка цеплялась за палец, как раньше, но теперь это уже не причиняло мне боли. Я поставила их на полку рядом с фотографией сына.

Через неделю пришло письмо от Виктора.

Он писал, что раскаивается. Что хотел бы поговорить. Что понял, какую ошибку совершил.

В конце стояла просьба: «Дайте мне шанс объясниться».

Я долго смотрела на эти слова, потом написала один ответ.

«Я больше не буду спасать вас от последствий ваших решений».

И не стала продолжать.

Вечером Эмили позвонила мне из своей новой квартиры.

— Мама Елена, можно я приеду в субботу?

Когда она впервые назвала меня так, я не смогла ответить сразу.

— Конечно, — сказала я. — Я испеку пирог.

— С корицей?

Я улыбнулась, глядя на пустую строчку в старом списке покупок Калеба.