ЧАСТЬ 4
…а в моём кабинете, где в тот момент уже сидела моя адвокат Елена Морозова.
Я позвонил ей сразу.
— Не отвечайте Вейлу, — сказала она, выслушав меня. — И никуда не ездите один.
— Он угрожает забрать Лили.
— Он пытается напугать вас до того, как мы заблокируем счета.
Через семь минут Маркус прислал мне фотографию. Вейл стоял у запасного входа в дом, рядом с двумя мужчинами. Один держал коробку с замками, другой — папку с бумагами.
— Он возвращается в квартиру, — сказал я.
— Пусть возвращается, — ответила Елена. — Камеры работают. И теперь у нас есть основания вызвать полицию.
Вейл позвонил через минуту.
— Вы всё усложняете, Натан.
— Это вы занимались ребёнком и брали деньги из фонда.
— У вас нет доказательств.
— У меня есть запись, переводы и ваша подпись на уведомлении, которое вы подделали.
На другом конце повисла тишина.
— Отдайте мне документы, и я забуду о вашей семье.
— Это не ваша семья.
— Вы понятия не имеете, что делаете. Сара не сможет воспитывать девочку. У неё долги, болезнь и судимость за подделку документов.
Я сжал телефон так, что побелели пальцы.
— О какой судимости вы говорите?
— Спросите у неё сами.
Он отключился.
Я позвонил Саре. Она ответила не сразу.
— Вейл сказал правду? — спросил я.
Сара долго молчала.
— Я подписала чужое имя, когда пыталась получить лекарства. Это было семь лет назад. Дело закрыли условным сроком. Я не хотела, чтобы Лили знала.
— Почему ты не сказала мне?
— Потому что ты бы решил, что я плохая мать.
Я посмотрел на Лили. Она сидела у окна в комнате клиники и рисовала дом с двумя окнами. В центре стояла маленькая фигурка с огромными волосами.
— Я уже слишком много лет решал за других, кто достоин помощи, — сказал я. — Больше не буду.
В тот же вечер полиция приехала в дом на улице Кленовой. Вейл пытался открыть квартиру запасным ключом, когда его остановили.
— Вы не имеете права входить, — сказал он.
— А вы имеете? — спросил Маркус.
Вейл увидел камеры и побледнел.
Елена предъявила следователю копии банковских переводов, записи с камер и заключение эксперта о подделанной подписи. Затем открыла аудиозапись телефонного разговора.
Из динамика прозвучал голос Вейла:
— Отдайте мне документы, и я забуду о вашей семье.
Вейл слушал собственные слова, глядя в пол.
— Вы сами это сказали, — спокойно заметил следователь.
— Это вырвано из контекста.
— Контекст тоже запишем.
Его адвокат приехал через час. Он выслушал обвинения, пролистал бумаги и отвёл Вейла в сторону.
— Я не буду представлять вас в этом деле, — сказал он.
— Вы обязаны.
— Нет. Особенно после того, как вы попытались скрыть от меня финансовые переводы.
На следующий день Вейла задержали по делу о мошенничестве, эксплуатации несовершеннолетней и подделке документов. Управляющую компанию передали независимому управляющему. Деньги фонда вернули на отдельный счёт для жильцов.
Я не радовался, когда увидел, как Вейла вывели из здания.
Он выглядел меньше, чем прежде.
Но мне было не до него.
Я стоял в квартире 4Б и смотрел на пустой стол. Швейная машина исчезла. Её забрали специалисты, чтобы проверить происхождение заказов. На полу осталась только маленькая катушка жёлтой нити и медный напёрсток с трещиной.
Я поднял его.
Он был тёплым от Лилиных пальцев.
Через три недели Сара перенесла лечение и впервые смогла сама пройти по коридору клиники. Я привёз ей суп, свежий хлеб и новый плед.
— Ты не обязан делать это, — сказала она.
— Знаю.
— Тогда почему делаешь?
— Потому что обязанность и любовь — не одно и то же.
Она отвернулась, чтобы я не увидел её слёз.
Лили в это время сидела на подоконнике и пришивала к своей кофте карман. Шов получался неровным, но она упрямо расправляла ткань.
— Дедушка, — сказала она, не поднимая головы, — у тебя дома есть место для швейной машины?
— Есть целая комната.
— А для мамы?
— Комната рядом с моей.
— А для меня?
Я улыбнулся.
— Для тебя будет самая светлая.
Она подумала.
— Тогда я соглашусь.
В начале марта мы переехали в небольшой дом за городом. Я отменил деловые поездки на выходные. По утрам Лили рисовала на кухонной доске смешных птиц, Сара училась снова работать без одышки, а я впервые за много лет сам варил кашу и каждый раз пережигал молоко.
В школе Лили сначала молчала на переменах. Потом однажды принесла домой рисунок.
На нём были три человека, дом и четыре жёлтых окна.
— Почему четыре? — спросил я.
— В одном окне живёт папа, — ответила она. — Он нас видит.
Я не нашёл, что сказать.
Просто сел рядом.
Прошло ещё два месяца. Весной пришло письмо от Вейла из следственного изолятора. Он просил встретиться и обещал рассказать, где спрятаны деньги фонда.
Елена позвонила мне.
— Хотите пойти?
Я посмотрел на Лили, которая стояла во дворе и пыталась пришить лоскут к старой кукле.
— Нет.
— Даже ради денег?
— Пусть рассказывает следователю. Я больше не буду входить в его жизнь, чтобы он снова вошёл в мою.
Я отправил короткий ответ: «Все вопросы решайте через адвоката».
Через неделю Вейл признал вину. Суд назначил ему срок и обязал вернуть украденные средства. На эти деньги мы открыли маленькую мастерскую для жильцов, которые хотели научиться шить и зарабатывать честно. Сара стала вести занятия, когда окончательно восстановилась.
На двери мастерской Лили повесила медный напёрсток.
Я хотел купить новый, блестящий, без царапин. Но она не позволила.
— Этот помог нам выжить, — сказала она.
Первый снег выпал в ноябре. Я стоял у окна, когда Лили прибежала с улицы и положила мне на ладонь свой старый напёрсток.
— Теперь он тебе.
— Мне?
— Да. Чтобы ты не забывал, что увидел меня.
Я сжал маленький кусочек меди и посмотрел на снег. Впервые за много лет тишина в доме не казалась пустотой.
В ней были шаги Сары, смех Лили, потрескивание батареи и швейная машинка, которая теперь стояла не в тёмной квартире, а в светлой комнате с широким окном.
Я приехал когда-то за арендой.
А нашёл семью.
Напёрсток лежал у меня в ладони, тёплый, как маленькое сердце.
Пропустили начало?
