ЧАСТЬ 4
— Виктор, они нашли меня. Я еду к вам. Если со мной что-то случится, всё уйдёт в прессу…
Связь оборвалась.
Виктор застыл с телефоном у уха.
В палате зашипел кислородный аппарат. Я слышала собственное дыхание и понимала: впервые за много лет страх охватил не меня.
Он нашёл Виктора.
— Кто это был? — спросил следователь.
Виктор не ответил.
— Я задал вопрос.
— Бывший бухгалтер, — хрипло сказал Марко. — Томас Грей.
— Где он?
Телефон Виктора снова зазвонил. На экране появилось неизвестное число. Он нажал кнопку ответа.
— Виктор Романо, — произнёс незнакомый голос. — Я нахожусь у главного входа больницы. И у меня есть оригинал соглашения, подписанного вами.
Виктор побледнел.
— Не делай глупостей.
— Глупостью было поверить, что вы меня защитите.
— Ты не понимаешь, с кем говоришь.
— Теперь понимаю. Поэтому копия уже у журналиста.
Следователь забрал телефон из руки Виктора.
— Томас, оставайтесь на месте. Сотрудники идут к вам.
— Уже поздно, — ответил тот. — Я устал бояться.
Звонок оборвался.
Через три минуты в больницу вошли двое прокуроров и несколько полицейских. Виктор попытался выйти через боковую дверь, но коридор уже перекрыли.
— Господин Романо, вы задержаны для допроса по делу о мошенничестве, отмывании денег и давлении на свидетеля.
— У вас нет права!
Марко шагнул к нему.
— Виктор, молчи.
— Ты мой адвокат!
— Был. Пока ты не начал лгать мне так же, как всем остальным.
Виктор повернулся ко мне.
— Елена, скажи им, что это недоразумение.
Я смотрела на его руки. На большом пальце осталась тонкая царапина от металлической застёжки моей сумки.
— Я больше не буду говорить за тебя.
У него задрожала нижняя губа.
— После всего, что я для тебя сделал?
— После всего, что ты сделал со мной.
Его увели.
Селена осталась у двери. Она больше не выглядела уверенной. Белая рубашка Виктора висела на ней мешком, рукава закрывали пальцы.
— Я не знала про деньги, — сказала она.
— Возможно.
— Я думала, он просто несчастен в браке.
— А теперь?
Она долго молчала.
— Теперь я думаю, что он делал несчастными всех, кто ему верил.
Она сняла рубашку и положила её на стул.
— Я могу дать показания.
— Дай. Но не ради меня. Ради себя.
Утром следователь привёл Томаса. Он был худым мужчиной с разбитой губой и дрожащим кожаным портфелем.
— Простите, — сказал он мне. — Я должен был прийти раньше.
— Почему не пришли?
— Потому что Виктор однажды показал мне фотографию моей дочери возле школы.
В его глазах стоял стыд.
— Вы всё равно пришли.
— Вы первой перестали бояться. Мне стало стыдно оставаться трусом.
Он передал следователю оригинал соглашения. В документе были подписи Виктора и трёх подрядчиков. На последней странице стояла дата, за два дня до исчезновения крупной суммы из фонда.
Это был ответ на главный вопрос.
Не я разрушила жизнь Виктора.
Её разрушила его собственная подпись.
Через неделю я вышла из больницы. Врач запретил мне поднимать тяжёлое и велел ежедневно гулять. Я сняла небольшую квартиру в Бруклине, где окна выходили не на небоскрёбы, а на кирпичную стену и пожарную лестницу.
Первую ночь я проснулась от тишины.
В пентхаусе постоянно гудели лифты, телефоны и чужие шаги. Здесь слышно было, как сосед сверху передвигает стул.
Я сварила овсянку, открыла окно и впервые за много лет не стала проверять, где Виктор.
Суд начался через четыре месяца.
В зале суда показали запись с камеры фонда. Виктор сидел за столом в тёмном костюме, похудевший и серый. На экране он сам говорил бухгалтеру: «Если Елена спросит, это пожертвования».
Я смотрела на его лицо.
Он слышал себя впервые.
Не так, как слышал в собственной голове — сильным, опасным и убедительным. Со стороны его голос звучал устало и мелко.
— Вы признаёте, что это ваш голос? — спросил прокурор.
Виктор молчал.
— Господин Романо?
— Да.
— Вы признаёте содержание разговора?
Он взглянул на меня.
— Я был под давлением.
— На кого именно вы давили? — спросила я.
Судья постучала молотком.
— Госпожа Романо, дождитесь своей очереди.
Я кивнула.
Мне больше не нужно было кричать. Правда уже лежала перед всеми на экране.
Виктора признали виновным в хищении средств, подделке документов и угрозах свидетелю. Ему назначили срок и конфискацию имущества. Фонд передали независимому попечительскому совету, а деньги вернули тем, для кого они предназначались.
Марко больше не представлял Виктора. Томас стал свидетелем обвинения и переехал с дочерью в другой штат.
Селена дала показания. Она призналась, что отвечала на мой звонок, хотя могла передать трубку Виктору.
После заседания она подошла ко мне на ступенях суда.
— Я хочу извиниться.
— Я знаю.
— Вы не обязаны меня прощать.
— И не обязана вас ненавидеть.
Она опустила глаза.
— Это всё?
— Это всё, что я могу вам дать.
Прошло восемь месяцев.
Я устроилась в небольшую организацию, которая помогает женщинам, оказавшимся под финансовым контролем супругов. Я занималась документами и училась объяснять другим то, что когда-то не могла объяснить себе.
По утрам я ехала на работу на автобусе. Покупала кофе в бумажном стакане. Знала по имени продавца у метро.
Мне нравилась простая жизнь.
По воскресеньям ко мне приходила племянница Томаса, Лили. Ей было девять лет, и она рисовала на кухонных салфетках дома с огромными окнами.
— Это твой новый дом? — спросила она однажды.
— Да.
— А где тут секретная комната?
Я рассмеялась.
— Мне больше не нужны секретные комнаты.
Она подумала и нарисовала рядом маленькую птицу.
— Тогда пусть будет свистулька. На всякий случай.
Я прикрепила рисунок к холодильнику.
Первый снег выпал в ноябре. Я стояла у окна, когда телефон завибрировал.
Сообщение было от Виктора.
«Елена, я всё понял. Я изменился. Нам нужно поговорить. Я могу вернуть тебе дом и деньги. Позвони мне».
Я перечитала его дважды.
Потом открыла ящик стола. Там лежала латунная птица-свистулька, очищенная от больничной пыли. На её боку осталась маленькая вмятина, появившаяся в тот вечер, когда я уронила её на кухонный пол.
Я написала Виктору один ответ:
«Мне больше нечего возвращать».
И заблокировала номер.
Лили сидела на ковре и раскрашивала крышу своего дома красным.
— Елена, а если станет страшно?
Я взяла свистульку в ладонь. Металл оказался тёплым.
— Тогда я позову помощь, — сказала я. — Но теперь сначала позову себя.
За окном снег ложился на пожарную лестницу, на подоконник и на город, который больше не принадлежал Виктору.
Я положила латунную птицу рядом с рисунком.
И впервые она молчала не потому, что я не могла свистнуть, а потому, что мне больше не было кого звать.
Пропустили начало?
