ЧАСТЬ 4
Я ответил сразу.
— Это отец Люсии. Что случилось?
В трубке зашуршали бумаги, потом женский голос произнёс:
— Господин Эрнесто, не пугайтесь. Ваша дочь пришла в себя и просит, чтобы вы не подписывали никаких документов без адвоката.
Я посмотрел на лист в руке Патрисии.
— Она уже знает, что этот документ существует?
— Да. И просила передать: настоящий экземпляр находится не у вас в гостинице.
Патрисия рванулась ко мне, но я отступил за кресло.
— Отдай телефон!
— Ты только что слышала, что Люсия в сознании.
— Она манипулирует тобой.
— Нет. Она предупреждает меня.
В коридоре появились двое полицейских и управляющий гостиницей. За ними стояла Тереза, бледная, с Матео на руках. Мальчик увидел её и сразу побежал к матери, но остановился, вспомнив, что Люсия в клинике.
— Где мама?
— Скоро мы к ней поедем, — сказала Тереза.
Патрисия выпрямилась. Она снова надела на лицо улыбку, только теперь улыбка была натянутой, как тонкая плёнка на воде.
— Это семейная ссора, — сказала она полицейским. — Моя будущая семья пытается сорвать свадьбу и оклеветать меня.
Один из полицейских посмотрел на меня.
— Вы приглашали нас?
— Нет. Я позвонил из комнаты, пока она ломилась в дверь. И у меня есть запись нападения на дочь, разговор о хищении денег и попытке признать меня недееспособным.
Карлос шагнул вперёд.
— Запись получена незаконно. Никаких оснований для задержания нет.
— Карлос, — тихо сказала Патрисия, — не оставляй меня.
Он даже не повернулся к ней.
— Я больше не являюсь вашим представителем.
В тот момент она впервые поняла, что теряет управление ситуацией.
— Ты не можешь так со мной, — прошептала она.
— Могу, — ответил Карлос. — После того как увидел поддельную доверенность, я не подпишу ни одной бумаги.
Рауль попытался уйти через служебный коридор. Второй полицейский остановил его у лифта.
— Руки на стойку.
— Я просто приглашённый гость.
— Тогда вам нечего бояться.
Он положил ладони на стойку, и металлический браслет защёлкнулся на запястье.
Патрисия смотрела на него, ожидая, что он возразит. Рауль молчал.
Я включил запись ещё раз — уже в полицейской машине, куда нас отвели для объяснений. Патрисия сидела напротив меня, между нами лежал пластиковый пакет с её телефоном. На экране звучал её собственный голос.
«Он видит во мне спасение. Такие мужчины не проверяют руку, которая держит их за сердце».
Она слушала, не моргая.
— Ты правда это сказала? — спросил я.
Патрисия отвернулась к окну.
— Я была напугана.
— Ты говорила о моей дочери.
— Я хотела защитить себя.
— Ты говорила о том, чтобы лишить меня компании.
— Это был разговор.
— Нет. Это был план.
Когда запись закончилась, в машине стало так тихо, что я услышал щелчок своих часов. Трещина на стекле пересекала циферблат от трёх до семи, словно тонкая молния.
Патрисия посмотрела на них.
— Ты всё равно будешь один.
Эта фраза когда-то раздавила бы меня.
Теперь я услышал в ней только страх женщины, которая больше не могла пользоваться моим страхом.
— Лучше быть одному, чем рядом с человеком, который называет клетку домом.
В тот же вечер следователь получил настоящую папку от адвоката Люсии. Её передала медсестра из клиники, спрятав документы в детской книжке Матео. Там лежали банковские выписки, заключение врача о травмах Люсии, нотариальное заявление и копия доверенности, которую я подписал после операции на сердце.
Подпись была моей.
Но дата стояла на два дня раньше самой операции, когда такой доверенности ещё не существовало.
Патрисия отрицала всё до полуночи.
Потом пришёл эксперт и показал, что подпись была вырезана из старого документа и перенесена на новый лист.
Она закрыла лицо руками.
— Я не хотела, чтобы всё зашло так далеко.
Люсия, сидевшая рядом со мной в отдельной комнате, с трудом подняла голову.
— Ты ударила меня, потому что я сказала отцу правду.
Патрисия посмотрела на неё.
— Я любила его.
— Ты любила то, что могла получить.
Это были первые слова Люсии, сказанные ей после нападения. Патрисия ничего не ответила.
Через два дня отменённая свадьба стала предметом разговоров всей гостиницы. Гости, которые ждали музыки и танцев, давали показания. Фотограф передал полиции исходные снимки: на одном из них Патрисия стояла у двери моей комнаты, а на соседнем Карлос держал папку с поддельной доверенностью.
Никто не остался рядом с ней.
Даже две подружки, которые утром поправляли ей фату, уехали, не попрощавшись.
Я не праздновал.
Я просто вернулся домой и открыл дверь кабинета.
На столе лежала пустая шкатулка, где Патрисия хранила мои запасные ключи. В шкафу осталась одна фотография: мы втроём — я, Люсия и маленький Матео — на берегу озера. Патрисия однажды вытащила её из рамки и сказала, что прошлое мешает нам начать новую жизнь.
Я вставил фотографию обратно.
В пустой комнате впервые стало тихо.
Через три недели Люсия вернулась домой. Синяк почти сошёл, но она ещё осторожно поднимала левую руку. Матео сидел на кухне и рисовал фломастерами дом с огромным окном.
— Это ваш дом? — спросил я.
— Наш, — ответил он. — Тут ты, мама и я. А вот тут дверь, которую никто не ломает.
Он нарисовал рядом маленькие часы.
— Почему они треснутые?
— Потому что дедушка так узнаваемый.
Люсия впервые за много недель засмеялась. Смех был тихим, но настоящим.
Я продал старый офис Патрисии, перевёл компанию под независимое управление и оставил себе только мастерскую в соседнем городе. По утрам я открывал окна, варил кофе и проверял счета не из страха, а по привычке. По вечерам забирал Матео из садика. Он каждый раз требовал, чтобы я заводил его деревянную машинку и пускал по коридору.
Люсия начала работать со специалистом, потому что после той ночи ей было трудно оставаться одной. Я тоже пошёл к специалисту. Нам обоим пришлось учиться говорить о боли до того, как она превращалась в молчание.
Весной пришло официальное уведомление: Патрисии предъявили обвинения в нападении, мошенничестве и подделке документов. Рауль заключил соглашение и признал свою роль. Карлос дал показания и вернул часть денег, которые успел получить за подготовку бумаг.
Я не следил за заседаниями каждый день.
Я уже перестал жить вокруг неё.
Однажды в июне на мой телефон пришло сообщение с неизвестного номера.
«Эрнесто, я получила разрешение позвонить. Я знаю, что сделала больно. Но у нас было настоящее. Дай мне шанс поговорить».
Я перечитал его дважды. Потом показал Люсии.
— Ты не обязан отвечать, — сказала она.
— Знаю.
— А если ответишь?
Я посмотрел на Матео. Он стоял у окна и приклеивал к стеклу бумажные солнца.
— Тогда это будет не ради неё. Только ради того, чтобы закрыть дверь окончательно.
Я написал: «Я больше не буду возвращаться туда, где мне пришлось спасаться. Прошу не связываться со мной и моей семьёй».
Поставил точку.
И удалил сообщение.
В тот вечер пошёл первый ранний снег. Он ложился на подоконник, таял и оставлял прозрачные следы. Матео принёс свою деревянную машинку и положил её рядом с моими часами.
Я взял часы в ладонь. Треснувшее стекло всё ещё пересекало циферблат, но механизм работал. Стрелки шли ровно.
— Дедушка, они снова показывают время?
— Да.
— А какое сейчас?
Я посмотрел на Люсию, на рисунок с домом и на маленькую машинку рядом с часами.
— Наше время.
За окном снег стирал следы на дорожке.
А стрелки продолжали идти.
Пропустили начало?
