ЧАСТЬ 4
…а в его собственной квартире, где на кухонном столе осталась включённая запись.
Я не ответила Кириллу.
Марина Павловна забрала у меня телефон и включила громкую связь.
— Представьтесь, пожалуйста, — сказала она.
— Следователь отдела, капитан Орлов. Гражданка Нина Сергеевна, вы обязаны явиться для дачи объяснений.
— Конечно, — ответила Марина Павловна. — Назовите номер регистрации заявления и основание запроса банковской информации.
На том конце возникла пауза.
— Я разговариваю с самой Ниной Сергеевной.
— Вы разговариваете с её представителем. Все дальнейшие обращения направляйте письменно.
— У нас есть основания полагать, что она получила доступ к закрытой информации.
— Ваша формулировка зафиксирована, — спокойно сказала Марина Павловна. — Как и отсутствие номера материала.
Кирилл резко повернулся к ней.
— Вы не имеете права записывать разговор!
— А вы только что признали, что звонок связан с вашим заявлением, — ответила она.
Он замолчал.
Так начались следующие три дня.
Кирилл звонил мне двадцать семь раз.
Сначала просил.
Потом обвинял.
Потом снова просил.
— Мам, забери требование, — сказал он в первый вечер. — Я всё объясню.
— Объясни, почему ты написал заявление.
— Я испугался.
— Я тоже испугалась. В тот день, когда ты разрешил Алисе вычеркнуть меня из жизни детей.
— Ты всё преувеличиваешь.
— Я слышала ваши слова.
— Мы не это имели в виду.
— Именно это.
На второй день Алиса отправила мне фотографию Мирона. Он сидел на кровати, прижимая к груди плюшевого енота.
Под снимком было написано: «Он спрашивает, почему бабушка нас бросила».
Я закрыла глаза.
Раньше от одной такой фотографии я бы села в автобус и поехала к ним с пирогами.
Теперь я написала: «Я не бросала. Но я не буду покупать право быть бабушкой».
Ответ пришёл через минуту.
«Тогда не удивляйтесь, если дети вас забудут».
Я показала сообщение Марине Павловне.
— Сохраните всё, — сказала она. — Не отвечайте на провокации.
— Это мой сын.
— Именно поэтому вам особенно трудно не спасать его от последствий.
В пятницу мы встретились в кабинете следователя. За окном таял снег, а на столе у капитана Орлова лежала синяя папка с гербом ведомства. Я заметила, что уголок папки был загнут, и почему-то долго смотрела только на него.
Кирилл сидел напротив меня. Рядом с ним был адвокат, которого я прежде не видела.
— Нам поступило заявление, — начал Орлов. — Но после проверки выяснилось, что банковские сведения были предоставлены самой Нине Сергеевне по её письменному запросу, а запись разговора восстановлена банком в рамках обслуживания её операции.
Я посмотрела на Кирилла.
Он не поднимал глаз.
— Заявление отозвано? — спросила я.
— Его признали необоснованным. Более того, в материалах есть признаки давления с целью распоряжения недвижимостью пожилого человека. Мы передадим информацию в прокуратуру.
Адвокат Кирилла наклонился к нему и прошептал:
— Я больше не могу вас представлять. Вы скрыли от меня часть документов.
Кирилл побледнел.
— Что значит «не можете»?
— То и значит. Вы использовали меня, чтобы оказать давление на мать, не сообщив о расписке и записи.
— Но я ваш клиент.
— Клиент не имеет права лгать своему защитнику о ключевых обстоятельствах.
Кирилл впервые услышал собственные слова со стороны. Марина Павловна включила запись ещё раз.
Из телефона прозвучал его голос:
«Если не продашь квартиру, забудь, что у тебя есть внуки».
В кабинете стало тихо.
Кирилл слушал, как сам произносит каждое слово. Не спорил. Не морщился. Просто сидел, положив ладони на колени.
Когда запись закончилась, он прошептал:
— Я не думал, что это так звучит.
— А как это звучит? — спросила я.
Он посмотрел на меня. В его глазах впервые за много месяцев не было раздражения. Только растерянность.
— Как будто ты нам никто.
— Именно так я себя и почувствовала.
Долг он вернул через четыре месяца.
Не сразу.
Сначала продал гараж. Потом автомобиль. Последний перевод пришёл в июне, ровно через тысячу четыреста шестьдесят дней после того, как я отдала ему свои накопления.
В назначении платежа было написано: «Возврат займа по расписке».
Я сохранила квитанцию.
Не из злости.
Чтобы больше никогда не путать обещание с доказательством.
Квартиру я не продала.
В ней всё оставалось так, как было: зелёная занавеска на кухне, коробка с формами, банки с сухими яблоками и полка, на которой стояла фотография Кирилла в школьной форме.
Но одну вещь я вынесла из его дома.
Мою жестяную форму для медовика.
Она лежала у них на кухонном шкафу почти три года. В тот день я забрала её и заметила на дне тонкую полоску засохшего крема. Я отмыла форму, поставила на верхнюю полку и долго не решалась к ней прикасаться.
Через две недели я снова испекла медовик.
Один.
Не для заказа.
Для себя.
В августе я устроилась помощницей в маленькую пекарню возле вокзала. Работа начиналась в шесть утра. Я приходила первой, включала свет над столом и проверяла весы.
— Нина Сергеевна, мёд добавлять сейчас? — спрашивала Лена, молодая продавщица.
— Сейчас. Только не спеши.
— А почему вы всё записываете?
Я открывала тетрадь в клетку.
— Потому что память иногда хочет нас защитить и начинает врать.
В октябре Мирон позвонил мне сам.
Ему было одиннадцать. Голос стал ниже, но привычка растягивать последние слова осталась.
— Ба, а ты правда нас не разлюбила?
Я стояла у окна в своей кухне. За стеклом шёл первый снег, и на подоконнике остывала булочка с корицей.
— Нет, Мирош. Любовь никуда не делась.
— А почему ты не приезжаешь?
— Потому что взрослые иногда должны сами отвечать за свои решения.
Он долго молчал.
— Это из-за денег?
— Не из-за денег. Из-за того, что любовь нельзя использовать как замок на двери.
— Я не понял.
— И не надо пока. Просто знай: я всегда отвечу, если ты позвонишь.
— А можно я летом приеду к тебе на дачу?
Я улыбнулась.
— Можно. Но яблоки будешь собирать сам.
— Все три сорта?
— Все три.
Он засмеялся, и этот звук впервые за долгое время не причинил мне боли.
Алиса не позвонила.
Кирилл позвонил в декабре.
— Мам, мы можем начать сначала?
Я стояла в пекарне, пока за стеной гудел замесочный аппарат.
— Начать сначала нельзя.
— Почему?
— Потому что я помню.
— Я всё вернул.
— Долг — да.
— А семью?
Я посмотрела на свои руки. На большом пальце остался след муки, белый, как маленькое кольцо.
— Семья не возвращается переводом.
— Что мне сделать?
— Перестать требовать, чтобы я спасала тебя от твоих решений.
— Ты совсем меня не простила?
— Простила. Но прощение не означает, что я снова отдам тебе ключи от своей жизни.
Он ничего не сказал.
— Мам, я скучаю, — произнёс он наконец.
— Я тоже. Но скучать безопаснее, чем снова позволить тебе меня унижать.
— Ты не приедешь?
— Не сегодня.
— Понял.
Я положила трубку спокойно.
Не победила.
Не проиграла.
Просто осталась на своей стороне.
Через год внуки приехали ко мне на дачу. Мирон привёз рисунок: три яблони, кривую теплицу и маленький дом с красной крышей.
— Эта яблоня для компота, — объяснил он. — Эта для пирога. А эта просто так.
— Как ты запомнил?
— Ты же сама говорила.
Мы собирали яблоки до темноты. Вера всё время путалась в ведре, Мирон смеялся, а я вытирала руки о фартук.
Вечером мы пили чай на веранде. Я достала медовик, испечённый в той самой жестяной форме с вмятиной-полумесяцем.
— Ба, а почему форма такая неровная? — спросила Вера.
— Потому что её однажды уронили.
— И выбросить нельзя?
Я посмотрела на форму, на детей, на первый снег, который уже ложился на яблоневые ветки.
— Нет, — сказала я. — Не всё повреждённое нужно выбрасывать.
Но форму всё равно поставила обратно на верхнюю полку.
Чтобы помнить: даже самое сладкое иногда приходится печь заново.
А ключи от моей квартиры я теперь держала при себе.
Пропустили начало?
