ЧАСТЬ 4
Я не успела спросить, где находится Марина. В дверь уже вошли двое следователей и женщина в тёмном пальто, которую я никогда раньше не видела.
— Олена Савчук? — спросила она.
— Да.
— Марина Левченко.
Её голос совпал с голосом в телефоне.
Андрей отступил к письменному столу. На краю стола лежала фотография, где мы стояли у озера в день помолвки. Я улыбалась, прижавшись к его плечу. Он смотрел в объектив так, будто уже тогда знал, чем всё закончится.
— Андрей Савчук, — произнесла Марина, — вы не обязаны отвечать на вопросы без адвоката.
— Я никуда не пойду.
— Пока вас никто никуда не ведёт. Но документы, которые мы получили, требуют официального объяснения.
— Это заговор.
— Возможно. Поэтому мы проверим каждую страницу.
Она повернулась ко мне.
— Ваш Николай передал копии записей и предупредил, что оригинал находится у меня.
Я почувствовала, как Андрей смотрит на меня.
— Ты всё подстроила?
— Нет, — ответила я. — Я просто впервые не стала тебе верить.
Он схватил телефон и начал звонить.
Сначала адвокату.
Потом Виктории.
Потом своему брату.
Никто не ответил сразу.
Через минуту адвокат всё же перезвонил. Андрей включил громкую связь.
— Артём, они пришли с документами. Мне нужно, чтобы ты приехал.
— Я уже видел материалы, — сказал адвокат.
— Тогда тем более приезжай.
— Нет.
Андрей замер.
— Что значит «нет»?
— Я больше не буду тебя представлять.
— Ты работаешь на меня десять лет!
— Работал. Сегодня утром Виктория передала мне копии финансовых отчётов и призналась, что часть операций проходила через её отдел.
— Она солгала!
— Возможно. Но я не могу защищать человека, который скрывал от меня существование этих документов и угрожал свидетелям.
Андрей медленно опустил телефон.
— Виктория всё разрушила.
Я посмотрела на него.
— Нет. Она просто первой поняла, что ты тонешь.
Через час дом превратился в место обыска. Следователи фотографировали ящики, переносили папки в опечатанные пакеты, снимали записи с камер. На кухонном столе остывал ужин, который Андрей так торопился не пропустить.
Марина попросила меня пройти в гостиную.
— Вам не обязательно это слушать.
— Обязательно.
Николай подключил кассету к колонке. Мы прослушали запись, сделанную двадцать лет назад в машине.
Голос Андрея-старшего звучал глухо и раздражённо.
— Если Павел не подпишет бумаги, он не доедет до дома.
Молодой Андрей спросил:
— А если его дочь узнает?
— Она ничего не узнает. А ты проследишь, чтобы однажды она оказалась рядом с нами.
Я узнала голос Андрея сразу.
Не потому, что он изменился.
Потому что он произнёс эти слова сам.
Рядом со мной Николай закрыл глаза. Марина выключила запись.
Андрей стоял у окна, слушая тишину после собственного голоса.
— Это не я, — сказал он.
— Ты только что услышал себя, — ответила я.
— Мне было двадцать семь.
— Мне было двадцать четыре, когда ты подошёл ко мне на том вечере.
— Я потом полюбил тебя.
— Возможно. Но ты никогда не сказал правду. А любовь, которую нужно защищать ложью, превращается в клетку.
Его задержали не в тот вечер. Следователи забрали документы и назначили допрос на следующее утро. Но Андрею запретили покидать город и приближаться ко мне и дому.
Он пытался вернуть контроль.
Звонил управляющему компанией.
Требовал закрыть счета.
Отправлял мне сообщения одно за другим.
«Ты не понимаешь, что делаешь».
«Я могу всё исправить».
«Ради ребёнка поговори со мной».
Я не отвечала.
На следующий день Николай отвёз меня в небольшую квартиру моей подруги Иры. Я сидела на заднем сиденье, укрыв ноги пледом, и держала в руках красную ленту с ключом. Она пахла дождём и старым деревом.
— Вы можете оставить её себе, — сказал Николай.
— Нет. Это вещь моего отца.
— Он хотел, чтобы она вернулась к вам.
Через неделю следователь сообщил, что оригинал записи подтвердил показания Марины. Андрей действительно знал о поддельных документах и после смерти отца продолжил выводить деньги через те же компании. Виктория призналась, что помогала ему скрывать финансовые переводы, но согласилась сотрудничать со следствием.
Дом опечатали.
Мой кабинет оказался пустым.
Из него вынесли железный ящик, коробку отца и все папки. На стене остался светлый прямоугольник там, где раньше висела наша свадебная фотография.
Я сняла с полки одну вещь — маленькую фарфоровую чашку с трещиной у ручки. Отец держал в ней карандаши. Андрей всегда смеялся, что она не подходит к дорогой мебели.
Я положила чашку в сумку.
Остальное оставила.
Через три месяца родился мой сын.
Я назвала его Павлом, в память об отце.
В палате было тихо. На подоконнике стоял стакан воды, а за окном шёл первый снег. Николай пришёл раньше всех и принёс маленький деревянный самолёт, который вырезал сам.
— Он похож на вашего отца, — сказал он.
— Почему?
— Тот тоже всегда хотел улететь подальше от Савчуков.
Я рассмеялась впервые без горечи.
Сын спал у меня на руках, сжимая пальцами край одеяла.
— Он будет знать правду? — спросила я.
— Когда станет достаточно взрослым.
— Не всю сразу.
— Конечно.
После выписки я сняла квартиру в другом районе. Устроилась бухгалтером в небольшую строительную компанию, где никто не знал моей фамилии и никому не было дела до состояния Андрея. По утрам я варила кашу, открывала окно и записывала расходы в тетрадь с жёлтой обложкой.
Жизнь стала простой.
Иногда сын плакал ночью, и я ходила с ним по комнате до рассвета. Иногда засыпала на диване рядом с игрушечным самолётом. Иногда просыпалась от дождя и долго слушала, как вода стучит по подоконнику.
Всё это было лучше прежней тишины в большом доме.
Однажды Павел нарисовал нашу семью. На рисунке были он, я, Николай и большое солнце с кривыми лучами.
— А где папа? — спросил он, хотя тогда ещё плохо выговаривал слова.
Я посмотрела на рисунок.
— Он далеко.
— Приедет?
— Нет.
Я сказала это спокойно.
Не потому, что Андрей перестал быть его отцом. А потому, что ребёнок не должен расти в ожидании человека, который всегда выбирает себя.
Суд закончился весной. Андрея признали виновным в финансовых махинациях, давлении на свидетелей и сокрытии доказательств по делу моего отца. Его компания распалась, а имущество передали в счёт компенсаций пострадавшим семьям.
Я не пришла на оглашение приговора.
Мне не нужно было видеть, как он опускает глаза.
Марина прислала мне копию решения. Я прочитала его за кухонным столом, пока Павел строил башню из кубиков.
Потом закрыла папку.
И убрала её в шкаф.
Через несколько месяцев пришло последнее письмо Андрея. Не сообщение. Настоящее письмо на плотной бумаге.
«Олена, я знаю, что не имею права просить. Но если когда-нибудь ты захочешь объяснить Павлу, что я не был чудовищем, дай мне увидеть его».
Я перечитала строки дважды.
Затем написала ответ.
«Я не буду учить сына ненавидеть тебя. Но и спасать тебя от последствий твоих решений не стану. Когда он станет взрослым, он сам решит, хочет ли услышать твою версию».
Я не добавила ни одного лишнего слова.
Утром отнесла письмо на почту.
Когда вернулась, Павел сидел на полу и раскладывал деревянный самолёт Николая рядом с моими ключами. Красная лента, которую я хранила с больницы, зацепилась за его маленькое крыло.
Я осторожно освободила её и привязала к ручке детского шкафа.
Теперь она больше не напоминала мне о страхе.
Она напоминала, что однажды я всё-таки открыла дверь.
И вышла в свою жизнь.
Пропустили начало?
