ЧАСТЬ 4
Лука посмотрел на запись в руке доктора.
— Его худшая проблема ждёт не здесь, — повторил он.
Телефон снова зазвонил.
На этот раз звонил мой сосед, господин Миллер.
— Эмма, к вашему дому подъехали двое мужчин, — сказал он. — Дерек ломится в дверь. Бриттани сидит в машине и кричит, что вы украли её ребёнка.
Я закрыла глаза.
Ещё утром я думала только о боли в животе и пустой строке в свидетельстве. Теперь мой бывший пытался проникнуть в дом, где стояла кроватка нашей дочери.
— Вызовите полицию, — сказал Лука.
— Уже вызвал, — ответил сосед. — Но Дерек показывает какие-то бумаги.
Лука забрал телефон.
— Господин Миллер, отойдите от двери и ничего не подписывайте. Полиция будет через несколько минут.
Он отключился и повернулся к доктору Уолшу.
— Отправьте запись следователю прямо сейчас.
— Если я это сделаю, Дерек уничтожит мою карьеру.
— Если не сделаете, он уничтожит чью-то жизнь.
Доктор посмотрел на меня, на ребёнка у меня на руках и наконец достал свой телефон.
— Я отправлю.
Письмо ушло в шесть часов сорок две минуты.
Через четыре минуты в больничном коридоре появились двое полицейских. Один из них принёс пластиковую папку с документами, второй держал руку возле кобуры.
— Госпожа Рид, вы готовы дать показания?
Я кивнула.
— Да.
— Вам лучше остаться в больнице до утра.
— А мой дом?
— Мы разберёмся.
Но Лука уже надевал пальто.
— Я поеду с вами.
— Не нужно, — сказала я.
Он посмотрел на девочку.
— Нужно.
Мы приехали к моему дому через двадцать минут. На лестнице пахло мокрой шерстью и горелым маслом из квартиры напротив. Дверь была распахнута, замок вырван из дерева.
Дерек стоял в гостиной, сжимая папку. На щеке у него виднелась свежая царапина. Бриттани плакала возле окна, но слёзы были сухими.
— Ты наконец пришла, — сказал Дерек.
Я прижала дочь к себе.
— Уходи.
— Я пришёл забрать документы и вещи ребёнка.
— У тебя нет права заходить сюда.
— У меня есть права отца.
Лука встал рядом со мной.
Дерек побледнел.
— Моретти.
— Моррисон.
— Ты не понимаешь, во что вмешиваешься.
— Я понимаю достаточно.
Полицейский подошёл к Дереку.
— Отойдите от стола и положите бумаги.
— Это семейное дело.
— Теперь уже нет.
Дерек посмотрел на меня и вдруг заговорил тем голосом, который я знала три года. Мягким, почти заботливым.
— Эмма, послушай. Я был растерян. Я боялся. Мы можем всё исправить.
— Ты пытался вывезти мою дочь.
— Я хотел защитить её.
— От кого?
— От него.
Он указал на Луку.
— Этот человек опасен. Он использует тебя.
Лука ничего не ответил.
Полицейский включил запись на телефоне доктора Уолша.
Голос Дерека наполнил комнату:
— Эмма подпишет всё, если испугается. А если нет — мы заберём девочку через службу опеки.
Дерек замер.
Бриттани перестала плакать.
Я смотрела на его лицо и впервые слышала его не через воспоминания, не через оправдания, не через любовь.
Он сам произнёс эти слова.
Он сам решил, что мой страх станет его инструментом.
— Это подделка, — сказал Дерек.
Доктор Уолш выступил вперёд.
— Запись сделана в моём кабинете. Я готов подтвердить её под присягой.
— Вы лжёте!
— Нет, — ответил доктор. — Я слишком долго молчал.
Полицейский надел на Дерека наручники.
Бриттани отступила к стене.
— Вы не можете его арестовать!
— Можем, — спокойно сказал полицейский. — Незаконное проникновение, попытка похищения ребёнка и подделка документов будут расследованы отдельно.
Дерек посмотрел на меня.
— Эмма, скажи им, что я отец.
Я почувствовала, как дочь шевельнулась у меня на руках.
— Ты не отец только потому, что когда-то называл себя её отцом.
— Но я любил тебя.
— Любовь не требует страха.
Его увели.
Бриттани осталась одна посреди гостиной, среди разбросанных игрушек и перевёрнутой корзины для белья. Она сняла бриллиантовые серьги и положила их на стол.
— Он обещал, что всё будет иначе, — прошептала она.
Я не ответила.
Потому что впервые понимала: я не обязана спасать людей от последствий их обещаний.
На следующий день следователь попросил меня снова прослушать запись. Мы сидели в маленьком кабинете с жёлтыми жалюзи, и за стеной кто-то печатал на машинке.
— Вы уверены, что хотите это услышать? — спросил он.
— Да.
Дерек говорил о моей дочери как о сделке. О моём теле — как о подписи. О страхе — как о двери, которую можно открыть нужным ключом.
Когда запись закончилась, следователь выключил устройство.
— Теперь вы понимаете, что он планировал?
— Да.
— И всё равно вам тяжело?
Я посмотрела на свои руки.
— Я оплакиваю не его. Я оплакиваю человека, которым считала его.
Через неделю Дерек отказался от назначенного адвоката и потребовал поговорить со мной лично. Я пришла в комнату для свиданий вместе с Лукой, но села напротив одна.
Дерек выглядел меньше. Без дорогого пиджака, без часов, без уверенной улыбки.
— Я могу всё объяснить, — сказал он.
— Я уже всё услышала.
— Лука опасен. Он просто хочет использовать дочь, чтобы отомстить мне.
— Он ни разу не сказал, что хочет отомстить.
— Ты не знаешь его.
— А тебя я знала три года.
Дерек опустил глаза.
— Я ошибся.
— Нет. Ты принимал решения.
Он положил ладонь на стекло.
— Пожалуйста, не забирай у меня ребёнка.
Я посмотрела на его руку и вспомнила, как она когда-то лежала на моей талии. Потом вспомнила пустую строку в свидетельстве.
— Ты сам оставил её пустой.
Я встала.
— Эмма.
— Прощай, Дерек.
Через два месяца суд временно лишил его права приближаться ко мне и дочери. Документы клиники передали следствию. Доктор Уолш сохранил лицензию, но каждый день приходил к следователю и отвечал на вопросы.
Лука оформил признание отцовства и стал приходить к нам без охраны, когда мог. Сначала он держал дочь так, будто боялся разбить её. Потом научился завязывать ей чепчик и различать плач от голода и плач от усталости.
Мы назвали её Мией.
Не в честь кого-то из прошлого.
Просто потому, что это имя напоминало мне о тихом свете в окне.
Через четыре месяца после родов мы переехали в небольшой дом у реки. Там была кухня с зелёными занавесками, скрипучая лестница и комната, где утренний свет падал прямо на детскую кроватку.
Я начала работать удалённо редактором медицинских текстов. По утрам варила кашу, раскладывала игрушки по корзинам и проверяла, не осталась ли на плите забытая кастрюля.
Это была не роскошная жизнь.
Она была настоящей.
Мия научилась смеяться, хватаясь за мои волосы. Лука по вечерам читал ей книги, меняя голос для каждого зверя. Иногда он замолкал на середине страницы, и я видела, как он смотрит на неё, будто всё ещё не верит, что получил право быть рядом.
В конце ноября выпал первый снег.
Мия сидела на ковре и рисовала жёлтым мелком. На бумаге появился кривой круг, рядом — высокая фигура с чёрными волосами и маленькое пятно в розовом одеяле.
— Это ты? — спросила я.
Она ткнула пальцем в большую фигуру.
— Папа.
Лука замер у двери.
Я увидела, как он отвёл взгляд, чтобы никто не заметил его лица.
Потом Мия показала на маленькое пятно.
— А это я.
— А где мама? — спросила я.
Она дорисовала третью фигуру и засмеялась.
— Вот.
Мы стояли втроём у окна, пока снег медленно закрывал следы на дорожке.
Через полгода пришло письмо от Дерека. Оно было коротким.
«Я изменился. Дай мне увидеть её. Хотя бы один раз».
Я прочитала его дважды, затем положила письмо в ящик стола.
Лука ничего не спросил.
— Ты не обязана отвечать, — сказал он.
— Я знаю.
На следующий день я написала всего одну строку:
«Нет. Мы больше не живём той жизнью».
Потом закрыла конверт и не стала отправлять его обратно. Просто оставила письмо в папке следователя.
Я больше не объясняла свой отказ.
Однажды утром Мия нашла в ящике ту самую вязаную погремушку в форме луны. Я хранила её с роддома, хотя деревянный край всё ещё напоминал о той ночи.
— Можно повесить её над кроваткой? — спросила она.
— Можно.
Лука прикрепил игрушку к полке. Луна тихо звякнула, когда за окном поднялся ветер.
Я стояла у двери и смотрела, как Мия засыпает под мягкий стук деревянных бусин.
Когда-то эта игрушка была единственным предметом, который я сжимала, чтобы не упасть.
Теперь она качалась над кроватью моей дочери.
И больше никому не было нужно вписывать меня в чью-то жизнь.
Я уже была дома.
Пропустили начало?
