ЧАСТЬ 4

Телефон Артура зазвонил раньше, чем кто-либо успел произнести ещё слово.

Он посмотрел на экран и не ответил.

Телефон зазвонил снова.

— Кто это? — спросила Вивьен.

Артур молчал.

Мэрилин забрала у него аппарат и включила громкую связь.

— Артур, это следователь Беннет. Мы находимся у вашего дома. Нам нужно поговорить о доверительных счетах, смерти Роуз и попытке передать детей под опеку государства.

Артур выхватил телефон.

— У вас нет права входить в мой дом.

— Ордер уже подписан.

Он взглянул на полицейского, потом на Вивьен.

— Ты сказала, что всё улажено.

— Я ничего не улаживала.

— Ты обещала, что адвокат поможет.

— Мой адвокат только что отказался тебя защищать.

Вивьен сняла кольцо, которое Артур подарил ей неделю назад, и положила его на стол рядом с детскими рисунками.

— Я не выйду за человека, который оставил женщину умирать ради денег.

Артур рассмеялся, но смех прозвучал сухо и ломко.

— Вы все поверили записи мёртвой женщины?

Мэрилин открыла папку.

— Не только записи. Есть банковские переводы, снимки с камеры, медицинское заключение и свидетельства детей.

— Они дети. Им никто не поверит.

— Им поверит суд. Особенно после того, как услышит полную запись.

Следователь поставил на стол небольшой диктофон.

Из него раздался голос Артура, записанный Роуз за три дня до смерти.

«Если ты расскажешь о счетах, я заберу девочек и скажу, что ты не в себе».

Потом голос Роуз:

«А если я обращусь в полицию?»

И ответ Артура:

«Тогда ты потеряешь их раньше, чем я потеряю деньги».

В мастерской никто не двигался.

Артур слушал собственные слова, произнесённые его же голосом, и с каждой секундой становился меньше. Он смотрел на диктофон, будто видел перед собой зеркало, от которого невозможно отвернуться.

— Я был зол, — сказал он.

— Ты был честен, — ответила Мэрилин.

Следователь надел ему наручники не торжественно, без злости. Просто сделал то, что должен был сделать.

Артур посмотрел на дочерей.

— Девочки, скажите им, что я не хотел вам вреда.

Люси крепче взяла Рэйчел за руку.

— Ты хотел новую жизнь. Вот и живи в ней.

Эйприл спрятала лицо у меня на животе.

Через час Артура увезли. Вивьен ушла следом, не попрощавшись. В мастерской остался только шум дождя и открытая папка на столе.

Я поднялся наверх, чтобы собрать вещи девочек.

Комната Люси была почти пустой. На стене висела фотография Роуз, а под кроватью стояла коробка с письмами. В комнате Рэйчел на подоконнике лежала засохшая ромашка. Эйприл оставила на полу деревянную лошадку с отломанным колесом.

Но сильнее всего меня ударила другая вещь.

На крючке возле двери висел красный детский рюкзак. Роуз сама пришила к нему маленькую тканевую нашивку в форме маяка. В кармане я нашёл записку: «Если папа снова станет добрым, сначала спросите, куда делась мама».

Я сел прямо на пол.

Люси присела рядом.

— Мама знала, что он может вернуться?

— Она знала, что люди иногда просят прощения только тогда, когда им становится страшно.

— А ты простишь его?

Я посмотрел на девочек.

— Простить не значит снова открыть дверь.

Через два месяца суд временно передал опеку мне. Артур ожидал разбирательства по обвинениям в хищении денег, оставлении человека без помощи и подделке документов. Проверка показала, что он годами переводил средства девочек на счета строительной фирмы, а после смерти Роуз собирался продать дом.

Настоящим биологическим отцом девочек оказался Томас Рид, старый друг Роуз. Он жил в Денвере и не знал о детях: Артур много лет отправлял ему письма с ложью, будто Роуз не хочет его видеть. Томас не пытался забрать девочек силой. Он приехал, познакомился с ними и спросил, можно ли ему иногда звонить.

— Ты похож на маму, — сказала Рэйчел.

— Я надеюсь, что хотя бы немного похож, — ответил он.

Они решили оставить меня главным опекуном. Томас стал частью их жизни постепенно: сначала короткие звонки, потом воскресные завтраки, потом совместные поездки.

В нашем доме всё изменилось.

По утрам Люси стала готовить овсянку и включать музыку Роуз. Рэйчел завела тетрадь, куда записывала вопросы для Томаса. Эйприл каждую пятницу рисовала маяки и приклеивала их к холодильнику.

Я устроился в библиотеку неподалёку и научился уходить с работы до пяти. По вечерам мы гуляли у реки. Иногда девочки говорили о матери, иногда молчали. Я не заставлял их делать ни то ни другое.

Первый снег выпал в январе.

Эйприл выбежала на крыльцо в жёлтых сапогах и крикнула:

— Дедушка, смотри! Небо посыпало сахаром!

Я засмеялся впервые за много месяцев.

В тот же вечер пришло письмо от Артура. Он писал, что раскаивается, что Вивьен его бросила, что тюрьма сломает его и что девочки — единственное, ради чего ему стоит жить.

В конце он просил разрешения увидеть их.

Я показал письмо Люси.

— Ты хочешь ответить? — спросил я.

Она долго смотрела на лист.

— Ответь один раз.

Я написал: «Мы не будем встречаться. Девочки знают правду. Просьба больше не связываться с нами без разрешения адвоката».

Потом отнёс письмо к почтовому ящику.

Артур позвонил через неделю.

Я не взял трубку.

Позвонил ещё раз.

Я выключил звук и продолжил помогать Эйприл приклеивать бумажный маяк к окну.

В тот вечер я достал из ящика медный ключ Роуз. Красная лента выцвела, но узел всё ещё держался. Я повесил ключ на стену рядом с фотографией дочери.