ЧАСТЬ 4
…потому что полиция нашла ещё один документ — договор, по которому моя квартира уже была продана.
Я не сразу поняла смысл этих слов.
Воронов резко поднялся, опираясь на трость.
— Продана кому?
За дверью послышался голос следователя:
— Компании, связанной с господином Максимом Лариным.
Максим отступил к креслу.
— Это невозможно.
Следователь вошёл в номер и положил на стол прозрачный пакет. Внутри лежал договор с моей подписью, копия паспорта и расписка о получении денег.
Я узнала свою фотографию в копии паспорта, но никогда не видела этот экземпляр. На документе стояла дата — за неделю до того, как Максим впервые заговорил о первом взносе.
— Он заранее всё подготовил, — сказала Анна.
Максим повернулся к ней.
— Ты не понимаешь. Я собирался вернуть квартиру.
— После того как оформил её продажу?
— Мне нужны были только временные деньги.
Следователь надел перчатки.
— Максим Андреевич, вы задержаны для дачи объяснений по факту подделки документов и попытки незаконного отчуждения имущества.
— Света, скажи им, что я ничего не сделал!
Я смотрела на его руки. На большом пальце у него была свежая царапина, такая же, как на краю моей деревянной фигурки-маяка. Когда он приехал ко мне утром, он наверняка держал её в ладони. Или пытался открыть ящик, где лежали мои документы.
— Я больше не буду говорить за тебя, — ответила я.
Он замолчал.
Адвокат, которого Максим вызвал прямо из гостиницы, приехал через сорок минут. Молодой мужчина с мокрым зонтом и папкой, пахнущей табаком, быстро просмотрел бумаги.
— Мы можем заявить, что доверенность выдана по устной договорённости, — сказал он.
— Но подпись поддельная, — ответила я.
— Это установит экспертиза.
— А запись с камеры?
Адвокат перевернул страницу.
— Максим, вы говорили, что сестра согласна на продажу?
— Она обещала деньги.
— Я спрашиваю не это.
— Она должна была помочь.
— Вы говорили ей, что оформляете квартиру?
Максим молчал.
Адвокат закрыл папку.
— Тогда я не могу вас защищать. Вы скрыли от меня ключевой факт.
— Ты не можешь уйти!
— Могу. И уйду.
После его ухода Максим долго сидел в коридоре под камерой. На стене тикали дешёвые часы. Каждые тридцать секунд секундная стрелка дёргалась, будто тоже хотела выбраться отсюда.
Следователь включил запись с телефона Максима. Я услышала собственный голос из нашей кухни — он записал меня без разрешения, когда я говорила, что подумаю насчёт денег.
Потом прозвучал его голос:
— Она всё равно отдаст. Света всю жизнь платит за то, что я её брат.
Я смотрела на него, пока запись продолжалась.
— Если не отдаст, покажу ей бумаги. Она испугается огласки.
В коридоре стало тихо.
Максим слушал самого себя, опустив голову. На третьей фразе он закрыл глаза.
— Выключите, — прошептал он.
— Нет, — сказала я. — Пусть договорит.
Запись закончилась щелчком.
Он поднял взгляд.
— Я был в отчаянии.
— Отчаяние объясняет поступок. Не отменяет его.
Через два дня я вернулась домой одна. В квартире всё было на своих местах, но она казалась чужой. Я открыла шкаф в коридоре и увидела пустую полку, где раньше лежали мамины документы. Максим забрал их, когда приходил за реквизитами. На дне осталась только фотография: мы вдвоём возле речного вокзала, мне было двенадцать, ему семь.
Я перевернула снимок. На обороте мама написала: «Берегите друг друга, но не путайте любовь со спасением».
Я положила фотографию в рамку.
Деревянный маяк поставила рядом.
Через три недели экспертиза подтвердила подделку подписи. Договор продажи признали недействительным. Счёт Максима заморозили, а дело передали в суд. Анна отказалась от свадьбы и сняла комнату у подруги. Воронов оплатил мне адвоката, но от денег за квартиру я отказалась.
— Я не хочу, чтобы моя свобода снова превращалась в чей-то долг, — сказала я ему.
Он кивнул.
— Тогда позвольте мне хотя бы иногда звонить.
— Позволю.
Максим пытался вернуть контроль ещё несколько раз.
Сначала звонил ночью.
— Света, поговори со следователем. Я всё исправлю.
Я отвечала:
— Исправлять должен ты.
Потом писал длинные сообщения, где были слова «семья», «ошибка», «мама» и «последний шанс».
Я не блокировала его. Но и не отвечала.
Однажды его письмо пришло с уведомлением от адвоката. Максим просил меня забрать заявление, обещал продать машину и вернуть триста тысяч.
Я написала только одну фразу: «Я оставляю себе не деньги, Максим. Я оставляю себе право больше не спасать тебя».
На этом всё закончилось.
Не громко.
Без красивой сцены.
Через четыре месяца я переехала в другой район, ближе к реке. Устроилась в небольшое издательство и по вечерам проверяла рукописи. У меня появился новый распорядок: чай с мятой утром, прогулка после работы, воскресные звонки Воронову.
Он рассказывал о маме так, будто знал её всю жизнь. Иногда я слушала молча, иногда задавала вопросы, которые боялась задать раньше.
Однажды он прислал мне коробку. В ней лежали мамины письма и детский рисунок Максима: два человечка под огромным жёлтым солнцем. Один держал в руке деревянный маяк.
Я показала рисунок соседской девочке Лизе, которая часто приходила ко мне рисовать.
— Это кораблик? — спросила она.
— Маяк.
— Он показывает дорогу домой?
Я посмотрела на фигурку на подоконнике. Трещина всё ещё пересекала её от верхушки до основания.
— Иногда, — сказала я. — А иногда показывает, откуда нужно уйти.
В тот вечер выпал первый снег. Он лёг на перила тонким белым слоем, и город вдруг стал тише. Я зажгла лампу, поставила чайник и заметила на телефоне новое сообщение от Максима.
«Я получил условный срок. Анна уехала. Я часто думаю о тебе. Можно я приеду?»
Я долго смотрела на экран.
Когда-то я бы ответила сразу. Нашла бы слова. Объяснила бы, что он не один. Придумала бы, как помочь.
Теперь я написала:
«Нет. Я желаю тебе научиться жить с последствиями своих решений. Но жить их вместо тебя больше не буду».
Я выключила телефон.
Потом взяла деревянный маяк и поставила его на подоконник, где на стекло падал снег.
Он больше не указывал мне путь к брату.
Он показывал дорогу домой.
Пропустили начало?
