ЧАСТЬ 4

— Что именно я подписала? — спросила я.

В трубке повисла тишина.

Потом голос ответил:

— Вы подписали согласие на уничтожение всех эмбрионов, кроме одного. Если документы всплывут, выяснится, что вы сами отказались от Норы.

Связь оборвалась.

Эмили заплакала беззвучно. Нора снова закашлялась в палате, и я увидела, как её маленькая грудь вздрагивает под розовым одеялом.

Виктор шагнул ко мне.

— Анна, нужно уехать. Немедленно.

— Куда?

— В безопасное место.

— Ты семь лет называл ложь безопасным местом.

Он сжал челюсть.

— Я пытался защитить тебя.

— Нет. Ты защищал себя.

Соколов уже звонил следователю, но директор клиники оказался быстрее. Через двадцать минут в коридоре появились двое мужчин в тёмных пальто. Они представились представителями медицинского фонда и потребовали передать архив.

— У вас нет права входить в палату, — сказала Эмили.

— У нас есть распоряжение на изъятие медицинских материалов.

— Покажите его.

Мужчина протянул папку. Я увидела на первой странице печать, но подпись была размазана.

Соколов усмехнулся.

— Подделка. Я сам оформлял настоящий запрос.

Один из мужчин резко схватил его за локоть.

Тогда в коридоре раздались другие шаги.

Следователь Воронцов вошёл вместе с сотрудниками полиции. Он забрал папку, просмотрел первую страницу и спокойно сказал:

— Вы задержаны до выяснения обстоятельств.

Мужчина побледнел.

— Вы не понимаете, с кем связываетесь.

— Понимаю, — ответил Воронцов. — Именно поэтому пришёл не один.

Виктор отступил к стене.

— Анна, я всё объясню.

— Ты объяснишь следователю.

Его телефон зазвонил. На экране высветился номер адвоката. Виктор ответил, включив громкую связь.

— Нам нужно срочно встретиться, — сказал он.

— Я больше не представляю вас, — ответил адвокат.

— Что?

— Вы скрыли от меня подписанное признание и перевели деньги через подставную фирму. Я не буду участвовать в этом.

Виктор медленно опустил руку.

— Вы не можете меня бросить.

— Могу. И уже сделал.

Через час Соколов передал следователю полный архив. Там были журналы хранения, платежи, результаты обследований Норы и запись с камеры в кабинете директора.

На записи Виктор сидел напротив двух мужчин.

— Если Анна спросит, скажите, что образец уничтожен, — говорил он. — Эмили ничего не узнает. Ребёнок будет под наблюдением, а мы получим деньги на лечение.

Виктор смотрел на экран и будто впервые слышал собственный голос со стороны.

— Я был напуган, — прошептал он.

— Но это говорил ты, — сказала я.

— Я думал, что спасу Мишу.

— От чего?

— От долгов. От болезни. От всего.

— А Нору ты кому оставил спасать?

Он не ответил.

В тот вечер Мишу забрала моя сестра. Я не хотела, чтобы он видел людей в форме и слышал разговоры о документах. Перед уходом он оставил на столе свой кулон в форме луны.

— Мама, возьми. Чтобы тебе не было страшно.

Я сжала его в ладони.

— Мне будет страшно, но я справлюсь.

Виктора задержали на следующий день. Директора клиники нашли в загородном доме. Ему предъявили обвинения в подделке документов, незаконном использовании биологического материала и сокрытии медицинских данных. Других детей, которых он включил в исследование, начали искать по всему региону.

Эмили не простила меня сразу.

И я не требовала этого.

Мы обе были матерями, которых лишили права знать правду о собственных детях. Но между нами стояла моя тишина — та, в которой я подозревала её и Виктора, вместо того чтобы искать ответ вместе с ней.

Через три месяца суд временно запретил Виктору приближаться к детям. Его счета заморозили. Клиника закрылась окончательно.

Я не радовалась.

Каждый раз, когда слышала об очередном заседании, я думала не о нём, а о Норе, которая боялась белых халатов.

По вечерам Эмили привозила её ко мне. Миша сначала держался настороженно, но однажды Нора протянула ему карандаш.

— Нарисуй луну, — попросила она.

— У меня есть настоящая, — ответил он и показал на столе керамический кулон.

Нора осторожно коснулась его пальцем.

— Это твоё?

— Теперь наше.

Я отвернулась к окну, потому что не хотела, чтобы дети видели мои слёзы.

Через полгода мы с Мишей переехали в другой город. Я устроилась в небольшую библиотеку возле школы. По утрам пахло бумагой и кофе, в окне напротив росла старая липа, а по пятницам я покупала Мише булочку с маком.

Он стал спокойнее.

Я тоже.

Нора часто приезжала на выходные. Дети спорили из-за настольных игр, прятали носки за диваном и рисовали на холодильнике магнитными карандашами. Иногда я ловила их одинаковый поворот головы и всё ещё чувствовала боль.

Но теперь это была не боль подозрения.

Это была боль украденных лет, которые мы постепенно возвращали себе.

Однажды в ноябре пришло письмо от Виктора.

Он писал, что признал вину, что скучает, что хочет увидеть Мишу и однажды объяснить ему всё сам.

В конце стояло: «Я всё ещё люблю тебя».

Я перечитала письмо дважды. Потом положила его в ящик и написала короткий ответ:

«Любовь не отменяет того, что ты сделал. Дети будут знать правду, когда сами захотят её услышать. Я больше не буду спасать тебя от последствий».

Это был не злой ответ.

Просто честный.

Первый снег выпал ночью. Утром Миша выбежал на балкон, а Нора засмеялась, увидев белый двор.

— Мама, смотри! — крикнул Миша. — Луна снова здесь!

На снегу лежал его керамический кулон, случайно выпавший из кармана. Я подняла его, стряхнула холодные крупинки и повесила ему на шею.