ЧАСТЬ 4
…а в старом сарае за моим домом.
Я почувствовала, как холод пробежал по спине.
— Что именно? — спросила я.
Кайл опустил голову.
— Кепку вашего мужа, — сказал он. — Мама взяла её вместе с мешками.
Самуэль резко повернулся к Бренде.
— Зачем вы забрали папину кепку?
Бренда молчала.
Она впервые не нашла ответа.
В сарае мы обнаружили кепку на верхней полке, под старым брезентом. На козырьке остался тот самый след машинного масла. Самуэль осторожно забрал её и прижал к груди.
Я видела, как его пальцы дрожат.
— Простите, — тихо сказал Кайл. — Я думал, это просто вещь.
— Для вас, может быть, — ответила я. — Для моего сына это был последний предмет, который отец носил каждый день.
Бренда попыталась вернуть себе прежнюю резкость.
— Кайл, не говори ничего без адвоката.
— Я уже сказал достаточно, мама.
Участковый оформил заявление о краже, незаконном проникновении и повреждении имущества. Фотографии, запись камеры, следы на земле и признание Кайла легли в одну папку.
Бренда звонила своему адвокату прямо с моего двора.
— Вы должны приехать сейчас, — требовала она. — Здесь толпа и полицейские.
Ответ, который услышала даже я, заставил её замолчать.
Адвокат отказался немедленно выезжать и попросил её ничего больше не говорить.
Бренда медленно опустила телефон.
— Он не будет меня защищать без предоплаты, — прошептала она.
— Потому что ты обещала ему заплатить после продажи украденного урожая? — спросил Кайл.
Она закрыла глаза.
На следующий день участковый пригласил нас в отделение. Бренда пришла в той же цветочной блузке, только теперь ткань у рукава была разорвана. Она постоянно прятала руки в карманы.
Мне показали запись ещё раз.
Я услышала собственный двор в два часа семнадцать минут: скрип лестницы, шорох листьев, голос Бренды. Но страшнее всего было услышать, как спокойно она произнесла, что моё горе не позволит мне защитить себя.
— Это я сказала? — спросила она.
Кайл посмотрел на неё.
— Да, мама. Ты сама.
Бренда отвернулась.
Суд назначил ей возмещение стоимости урожая, оплату ремонта забора и обязательные общественные работы. Кайлу, который признал вину и вернул кепку, назначили меньший срок работ. Бренда не попала в тюрьму, и я не хотела этого. Мне было достаточно, что теперь каждый её шаг за пределы собственного двора напоминал ей о последствиях.
Через неделю она принесла мне конверт с деньгами и записку.
«Я была в отчаянии. Давай забудем всё».
Я вернула конверт через дверь.
— Забудем не получится, — сказала я. — Но можно больше не повторять.
После этого Бренда перестала смотреть в нашу сторону. Люди на улице тоже перестали обсуждать её. Скандал выдохся, а жизнь осталась.
Красные весы Патрика я поставила на кухонную полку. На них больше не было яблок. Ханна складывала в чашу свои деревянные кубики, а Самуэль однажды положил туда отцовскую кепку и спросил:
— Мама, теперь деревья действительно будут заботиться о нас?
Я обняла его.
— Да. Но не потому, что они умеют говорить.
— А почему?
— Потому что папа научил нас не отдавать своё добро тем, кто считает нашу доброту слабостью.
Весной мы посадили ещё одну яблоню. Самуэль сам выкопал яму, Ханна испачкала ладони землёй, а я привязала к тонкому стволу табличку с датой.
Патриков сад снова начал жить.
Я устроилась на работу в школьную столовую, где каждую пятницу пекла детям пироги с яблоками. По утрам мы ходили пешком, зимой чистили снег у калитки, а по вечерам Самуэль делал уроки за кухонным столом рядом с красными весами.
Через три месяца пришло последнее сообщение от Бренды.
«Я переезжаю к сестре. Можно ли встретиться перед отъездом? Я хочу объясниться».
Я долго смотрела на экран.
Раньше я бы согласилась. Попыталась бы понять. Сняла бы с неё часть вины, чтобы ей стало легче.
Но теперь я написала:
«Я услышала всё, что вы хотели сказать, в той записи. Желаю вам научиться жить с собственными решениями. Больше встречаться нам не нужно».
Я удалила сообщение и убрала телефон.
Первый снег выпал в ноябре. Он лёг на ветви молодой яблони, на забор и на пустую деревянную лестницу, которую мы починили после той ночи. На кухне пахло корицей. Ханна рисовала дом, Самуэль вырезал бумажные листья, а красные весы стояли у окна и ловили зимний свет.
Я поставила на чашу одно яблоко.
Не для Бренды.
Для Патрика.
И впервые за долгое время мне не захотелось плакать.
