ЧАСТЬ 4

— Не трогайте архив. Если он загорится, Эмма никогда не узнает, кто подписал разрешение…

Дальше послышался скрежет, будто кто-то передвинул металлический шкаф.

Потом запись оборвалась окончательно.

— Кто этот человек? — спросила я.

Хелен молчала.

Дэвид смотрел на неё с таким ужасом, какого я не видела за все годы нашего брака.

— Мам, кто это?

Она не ответила.

В 15:53 инспектор Воронцов передал рацию другому сотруднику и коротко приказал:

— Установить оцепление вокруг клиники. Проверить все помещения. Найти ребёнка живым.

Мне не разрешили ехать туда. Лили всё ещё была слаба, а её пульс то ускорялся, то замедлялся. Я стояла рядом с машиной скорой помощи, прижимая к груди её маленькую варежку с вышитой жёлтой луной. Вторую варежку мы так и не нашли.

Нора села рядом со мной.

— Эмма, ты должна остаться с дочерью.

— А Соня?

— Там пожарные и полиция.

— Я знаю, как выглядит ребёнок, который перестаёт дышать.

— А я знаю, что Лили сейчас нужна именно ты.

Я посмотрела на носилки. Дочь спала, а над её губой блестела крошечная капля воды.

Я осталась.

Через двадцать минут Воронцов вернулся. На его рукаве была сажа.

— Девочку нашли в архивной комнате, — сказал он. — Она жива. Её вывел пожарный через окно.

Я закрыла глаза.

— А документы?

— Часть сгорела. Но не всё. Архив был спрятан за двойной стеной, а пожар начался в другом крыле. Кто-то хотел уничтожить следы, но не успел.

— Кто подписал разрешение?

Инспектор положил на капот автомобиля прозрачный пакет. Внутри находился лист с печатью городского управления здравоохранения.

Внизу стояла подпись заместителя руководителя отдела лицензирования — Аркадия Белова.

Я знала это имя.

Он был начальником Дэвида.

В 16:30 Дэвида и Хелен увезли на допрос. Хелен пыталась говорить уверенно, но её голос срывался.

— Я требую адвоката.

— Вы его получите, — ответил Воронцов. — Но сначала объясните, где хранятся журналы исследований.

— Ничего объяснять не буду.

Дэвид шёл за ней, опустив голову.

Когда они проходили мимо меня, я сказала:

— Ты мог просто сказать, что боишься долгов.

Он остановился.

— Ты бы помогла мне?

Я посмотрела на его руки. На большом пальце всё ещё оставалось коричневое пятно от копоти.

— Я бы помогла тебе найти выход. Но не стал бы живым мой ребёнок, если бы ты продолжил лгать.

Он хотел ответить, но не смог.

В 19:10 в отделе полиции нам включили полную запись с камеры склада. Я сидела за стеклом рядом с Норой. На экране появился Дэвид. Он нёс Лили на руках. Она была без сознания, а её жёлтая лунная варежка висела на пальцах.

— Папа, куда мы едем? — спросила она.

— К бабушке. Мама там.

— Я хочу к маме.

— Скоро увидишь.

Он остановился у двери подсобки и посмотрел прямо в камеру.

— Если она проснётся до похорон, мы потеряем всё, — сказал он.

Я услышала собственное дыхание в тишине комнаты.

Дэвид услышал свои слова позже. Ему дали запись на допросе. Он сидел перед экраном, бледный, с опущенными плечами.

— Я не помню, что говорил, — прошептал он.

— Но это говорили вы, — ответил следователь.

— Я был в панике.

— Вы были в сознании. Вы открыли дверь, заперли ребёнка и позвонили в похоронное бюро.

Дэвид отвернулся.

— Я думал, что Хелен всё исправит.

— Нет, — сказал следователь. — Вы думали, что она спасёт вас от последствий.

В тот вечер я приехала домой за вещами Лили. Квартира встретила меня тишиной. В детской на кровати лежала раскрытая книга про луну, а возле подушки стояла пустая коробка из-под фломастеров.

На крючке у двери висела одна варежка.

Та самая, с жёлтой луной.

Я сняла её и долго держала в ладони. На шерсти осталась маленькая затяжка, за которую Лили всегда цеплялась ногтем.

Вторую варежку нашли через три дня в подсобке клиники.

Она лежала рядом с дверью, обгоревшая только с одного края.

Аркадия Белова задержали через неделю. Он признался, что подписывал разрешения за деньги и заранее предупреждал Хелен о проверках. В суде он пытался переложить всю вину на неё, но в архиве нашли его письма, переводы и список детей, участвовавших в незаконных испытаниях.

Хелен получила обвинение в похищении, подделке медицинских документов, незаконных исследованиях и попытке уничтожить доказательства.

Дэвид признал вину.

Он писал мне из следственного изолятора несколько раз. Сначала просил приехать. Потом просил передать Лили, что он любит её. Потом писал, что сам не понимает, как дошёл до этого.

Я не отвечала.

Не потому, что хотела наказать его молчанием.

Я просто больше не могла быть человеком, который спасает его от собственных решений.

Через два месяца Лили выписали из реабилитационного центра. Она по-прежнему боялась закрытых дверей и долго не засыпала одна. Ночью я оставляла в коридоре маленькую лампу, а на ручку её двери вешала обе варежки с жёлтыми лунами.

— Мама, а папа теперь знает, что я живая? — спросила она однажды утром.

Мы сидели на кухне. За окном шёл первый снег, а на плите тихо закипал какао.

— Знает.

— Он придёт?

Я помешала напиток деревянной ложкой.

— Нет, если ты не захочешь.

Лили долго смотрела на кружку.

— Я не хочу. Но я хочу, чтобы он понял, что я не умерла.

— Он уже понял.

— А ты?

— Что именно?

— Что я вернулась.

Я обняла её так крепко, как только могла.

— Каждый день.

Через четыре месяца я снова вышла на работу. Теперь я дежурила не на старой станции, а в маленьком пункте скорой помощи у реки. Там пахло кофе, резиной и снегом. Я завела привычку каждый вечер проверять детские отделения, даже если вызов казался обычным.

Лили ходила в школу и рисовала на полях тетрадей жёлтые луны. Однажды она принесла мне рисунок: две фигуры держались за руки, а над ними висел огромный белый гроб, перечёркнутый красной линией.

— Это наша история? — спросила я.

— Нет, — ответила она. — Это то, что осталось позади.

В тот же вечер пришло последнее сообщение от Дэвида.

«Я получил разрешение увидеться с Лили. Всего на десять минут. Я хочу сказать ей правду сам».

Я прочитала его дважды.

Потом написала:

«Правду она уже знает. Теперь ей нужно спокойствие. Я не разрешаю встречу».

Через минуту появилось новое сообщение:

«Ты не можешь навсегда закрыть от меня дверь».

Я посмотрела на Лили. Она сидела на полу у окна и пришивала к варежке оторвавшуюся нитку.

— Мама, ты идёшь?

— Иду.