ЧАСТЬ 4

…и через несколько секунд в дверь постучали.

На пороге стояла женщина в тёмном пальто. В руках она держала тонкую папку и удостоверение.

— Меня зовут Марина Соколова, — сказала она. — Я представляю банк и страховую компанию.

Отец побледнел.

— Сейчас не время для визитов.

— Именно сейчас, Виктор Андреевич.

Она вошла, положила папку на стол и достала копию залогового соглашения.

Я увидел свою подпись.

Она была похожа на мою, но не была моей.

В одной букве линия уходила слишком резко вверх. Я всегда заканчивал подпись короткой чертой вправо. Здесь черта была длинной и дрожащей.

— Этот документ подан шесть месяцев назад, — сказала Марина. — Под ним указано, что вы лично гарантируете обязательства компании.

— Я его не подписывал.

— Поэтому мы вызвали вас сюда. Нам нужна ваша письменная позиция.

Отец вскочил.

— Артём, не начинай обвинять семью. Мы могли оформить это только временно.

Я повернулся к нему.

— Моим именем?

— Мы собирались всё исправить.

— Когда?

Он не ответил.

Дима схватил папку.

— Это не я делал.

Марина спокойно забрала документы из его рук.

— В заявлении указано, что оформлением занимался ваш офис.

— Я ничего не знал, — сказал Дима.

Впервые я увидел в нём не самоуверенного наследника, а испуганного мальчика, который слишком поздно понял, что подпись под бумагой имеет вес.

Телефон отца снова зазвонил.

Он посмотрел на экран и не ответил.

— Кто звонит? — спросил я.

— Бухгалтер.

— Возьми трубку.

— Зачем?

— Чтобы все услышали.

Отец включил громкую связь.

Женский голос дрожал.

— Виктор Андреевич, рабочие узнали, что платёжная система заблокирована. Они требуют объяснений.

— Скажи им, что всё решается.

— Я больше не могу им так говорить. Вы перечисляли деньги с расчётного счёта на счета поставщиков, которых не существует. Я нашла документы и передала их аудитору.

Отец закрыл глаза.

— Вы уволены.

— Я уже уволилась.

Связь оборвалась.

Дима сел. Стеклянная столешница тихо звякнула под его ладонью.

— Папа, ты говорил, что всё под контролем.

— Замолчи.

— Ты говорил, что Артём всё подпишет.

— Я сказал, замолчи!

Марина посмотрела на меня.

— Вам не нужно вкладывать деньги. Нужно официально подтвердить, что подпись подделана, и предоставить оригиналы ваших документов.

Я передал ей копии паспорта, старых договоров и образцы подписи. В тот вечер я подписал заявление, но не взял на себя ни рубля чужого долга.

Через неделю следователи опросили всех сотрудников. Через две недели банк расторг соглашения с компанией отца. Ещё через несколько дней Дима пришёл ко мне в офис.

Он стоял у двери и мял в руках свою университетскую папку.

— Можно поговорить?

— Да.

— Я думал, что ты просто завидуешь.

— Я не завидовал.

— Теперь я знаю.

Он положил папку на стул.

— Я подписал часть документов, не читая. Папа говорил, что это обычные бумаги. Я был слишком занят тем, чтобы выглядеть руководителем.

— Ты должен рассказать всё.

— Я уже рассказал.

— Тогда помоги следствию.

Дима кивнул, но не ушёл.

— Ты мог спасти нас одним чеком.

— Нет, Дима. Я мог только сделать так, чтобы вы ещё немного не отвечали за свои решения.

Он опустил голову.

— Ты всегда был лучше меня.

— Нет. Я просто делал свою работу.

Через месяц семейную компанию закрыли. Часть объектов передали моей фирме, но я взял только те, где мог сохранить рабочих. Я предложил им честные договоры и прежние зарплаты.

Отец отказался разговаривать со мной.

Мама звонила по ночам и молчала в трубку.

Однажды я приехал в их дом за оставшимися документами. В моей старой комнате уже не было стола. Пустой шкаф стоял с открытой дверцей, а на подоконнике лежала фотография, где мы с отцом улыбались на фоне первого построенного им дома.

На полу валялся мой жёлтый карандаш плотника.

Я поднял его. Три насечки на боку стали почти гладкими.

И тогда я понял, что теряю не компанию. Я теряю надежду однажды услышать от отца простое: «Я горжусь тобой».

Это было больно.

Но боль не означала, что я должен вернуться.

Через четыре месяца мы с Ольгой переехали в другой район города. Я снял просторный офис рядом с железнодорожным мостом. По утрам там пахло кофе и мокрым деревом, а в окнах дрожил свет от проходящих поездов.

У меня стало семь бригад.

Я больше не отвечал на звонки после девяти вечера, если не случалась авария. По понедельникам сам встречался с рабочими. По пятницам мы вместе разбирали ошибки без крика и поиска виноватых.

Мой сын Миша однажды сидел у меня в кабинете и рисовал дом.

— Почему у него такие большие окна? — спросил я.

— Чтобы внутри не было темно.

Я посмотрел на рисунок и долго не мог ответить.

— Хороший дом, — сказал я наконец.

— Ты его построишь?

— Построю.

Первый снег выпал в ноябре. Я пришёл на площадку рано утром, когда рабочие ещё только разжигали обогреватель. Достал из кармана карандаш и сделал отметку на деревянной балке.

Три старые насечки почти исчезли, но я не выбросил его.

Через неделю пришло письмо от отца.

Он писал, что дело закрыто, долги проданы банком, а дом пришлось выставить на продажу. Просил встретиться и «начать всё заново».

Я прочитал письмо дважды.

Потом ответил:

«Я не желаю вам зла. Но возвращаться к прежним отношениям не буду. Если понадобится помощь рабочим, я помогу им напрямую. Тебе — нет».

Ольга спросила, не жалею ли я.

— Жалею, что это произошло, — сказал я. — Но не жалею, что остановил это.

В тот вечер Миша оставил на моём столе рисунок. На доме было много окон, ровная крыша и маленькая жёлтая точка у двери.

— Это что? — спросил я.

— Твой карандаш. Чтобы ты всегда знал, где вход.

Я положил старый карандаш рядом с рисунком.