ЧАСТЬ 4
…Роман увеличил изображение, и несколько секунд никто не говорил.
На фотографии Элиас стоял у ржавых ворот портового склада. Рядом с Артуром был молодой Роман — худой, двадцатитрёхлетний, с разбитой губой и таким же тяжёлым взглядом, как сейчас.
Я посмотрела на него.
— Вы были там.
— Да.
Он не стал оправдываться.
— Я приехал к дяде за день до аварии. Он сказал, что отец сбежал с деньгами. Я поверил.
— Вы видели его живым?
— Несколько секунд. Артур запер меня в машине. Я слышал выстрел, но не видел, кто стрелял.
Мне стало трудно дышать.
— И вы молчали шесть лет?
— Я думал, что если начну задавать вопросы, он убьёт и мою мать.
— Она тоже умерла?
— Через месяц после отца. Официально — передозировка лекарств.
Роман убрал фотографию с экрана.
— Я не знал, что твой отец оставил запись. Но теперь знаю, кто дал Артуру доступ к складу.
— Кто?
Он достал телефон и набрал номер.
— Сальваторе, отключи все счета Артура. Сейчас же. И передай прокуратуре копии портовых журналов.
На другом конце ответили не сразу.
— Вы уверены, господин Кастер?
— Я впервые за много лет уверен хоть в чём-то.
— Это будет война.
— Нет. Это будет конец.
Через пять минут Роман позвонил своему адвокату. Тот выслушал его, а затем холодно произнёс:
— Если вы пойдёте на склад лично, я больше не смогу вас защищать.
— Тогда не защищайте.
— Роман, вы подписываете себе приговор.
— Нет. Я наконец подписываю отказ от чужих преступлений.
Мы приехали к порту без сирен. Ночь была мокрой, фонари расплывались в лужах, а ветер трепал рекламный флаг, застрявший на ржавой ограде. Я сжимала медную брошь-ласточку в кулаке так сильно, что край рассёк кожу.
Роман остановил машину у склада.
— Останься здесь.
— Нет.
— Хлоя.
— Мою мать забрали из-за меня. Я войду первой.
Он посмотрел на мою ладонь.
— Ты вся в крови.
— Это всего лишь царапина.
— Ты всегда так говоришь?
— Когда рядом с вами, приходится.
Впервые за весь вечер он почти улыбнулся. Почти.
Внутри склада горели две лампы. Мама сидела на стуле, связанная, но живая. Артур стоял за её спиной, а у дальней стены находился Беллини-младший.
— Ты всё-таки привёл её, — сказал Артур.
— Ты требовал меня, — ответила я.
— Я требовал Хлою. Роман мне не нужен.
— А зря. Он единственный человек здесь, который знает, сколько ты лжёшь.
Артур приставил пистолет к маминому виску.
— Где копия?
Я подняла заколку.
— Сначала отпустите её.
— Ты не в том положении, чтобы торговаться.
Роман шагнул в сторону.
— Артур, посмотри на меня.
— Ты предал семью.
— Нет. Я просто перестал быть слепым.
— Ты всегда был слабым мальчишкой.
Артур нажал на курок, но оружие щёлкнуло пустым ударом.
Роман заранее заменил магазин. В ту же секунду снаружи вспыхнули прожекторы, а двери склада распахнулись.
— Полиция! Положить оружие на пол!
Беллини бросился к боковой двери, но его перехватили. Артур застыл, глядя на Романа.
— Ты вызвал их?
— Да.
— Они посадят тебя рядом со мной.
— Возможно.
— Тогда зачем?
Роман посмотрел на маму, на меня и на старую фотографию отца, которую я всё ещё держала в телефоне.
— Потому что я больше не хочу, чтобы кто-то умирал ради моего молчания.
Артур опустил оружие.
Его арестовали прямо у стула, на котором сидела моя мать. Гидеон передал следователям кассету, бухгалтерские книги и копии переводов. Беллини-младший тоже дал показания, когда понял, что дядя собирался убрать и его.
А потом Романа отвезли отдельно.
Он не сопротивлялся.
Перед тем как сесть в машину, он подошёл ко мне.
— Я не прошу ждать меня.
— Я и не собиралась.
— Можешь забрать всё из офиса.
— Мне ничего оттуда не нужно.
Он кивнул.
— Прости, что заставил тебя прийти на тот бал.
Я вспомнила свет люстр, чужие взгляды и его ладонь на моей спине.
— Если бы вы не заставили меня, я бы никогда не узнала, что умею говорить вслух.
Его увезли.
Через три дня я услышала его собственные слова со стороны.
Следователь включил запись с камер склада. На ней Роман говорил Артуру: «Я больше не хочу, чтобы кто-то умирал ради моего молчания».
Он стоял в комнате для допросов и слушал, не отводя взгляда от стола.
— Это вы сказали? — спросил следователь.
— Да.
— Понимаете, что это признание в сокрытии преступлений?
Роман долго молчал.
— Теперь понимаю.
Он заключил сделку с прокуратурой. Его не оправдали и не сделали героем. Он передал маршруты, счета, имена и документы, которые годами прятал в собственном кабинете. Его компания распалась. Часть активов арестовали, а портовые рабочие впервые за десятилетия получили честные контракты.
Я не радовалась его падению.
Я просто перестала держать его на плаву.
Через неделю я вернулась в его офис за вещами. На моём столе стояла пустая чашка, а в ящике лежал бежевый кардиган, который я носила два года. В кармане я нашла ту самую медную брошь-ласточку.
Она была погнута.
Я выпрямила крыло большим пальцем и положила её в сумку.
Мама оправлялась медленно. Ей снова назначили диализ, но теперь счета оплачивались не из чужой милости: деньги вернули из замороженных счетов фонда Беллини, и клиника оформила ей постоянную программу лечения.
Через два месяца мы переехали в маленький город у озера. Я устроилась в мастерскую реставрации картин и впервые за много лет приходила домой до темноты. Я перестала стягивать волосы в болезненный узел. Купила очки с тонкой оправой. На кухонном окне поставила горшок с розмарином.
Мама сидела у окна и рисовала. Рука у неё дрожала, поэтому птицы получались кривыми, но каждая летела куда-то вперёд.
— Тебе не одиноко? — спросила она однажды.
Я посмотрела на чистый стол, тёплый свет и чашку чая между нами.
— Нет.
Через четыре месяца пришло письмо от Романа. Не от адвоката. Он написал сам.
«Я не прошу тебя возвращаться. Просто хотел сказать, что теперь каждое утро слышу тишину и понимаю, сколько людей заставлял жить в ней вместе со мной».
В конце он добавил: «Если когда-нибудь захочешь поговорить, я отвечу».
Я не уничтожила письмо.
Но и ответа не отправила.
На следующий день выпал первый снег. Я приколола медную ласточку к своему новому шерстяному пальто и пошла на работу пешком. В витрине отражалась женщина, которую я почти не узнавала.
Не потому, что она стала красивее.
Потому что больше не пряталась.
Брошь поймала солнечный свет и дрогнула на груди, будто маленькая птица наконец нашла дорогу домой.
Я продолжила идти.
Пропустили начало?
