ЧАСТЬ 4
…Барбара не повысила голос.
Именно поэтому Эрик испугался сильнее.
В коридоре клиники медсестра держала Хлою у груди. На щеке девочки отклеился край пластыря с жёлтым солнцем, и тонкая трубка чуть заметно дрожала при каждом вдохе.
Я бросилась к ней.
— Что с ней?
— Показатели упали, — ответила медсестра. — Врач уже идёт.
Я прижала Хлою к себе, стараясь не задеть шов под её носом. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться наружу.
Эрик стоял в конце коридора.
— Я не подавал никакого запроса на опеку, — сказал он.
Барбара повернулась к нему.
— Тогда кто подписал заявление?
— Не знаю.
— Твоя компания подала его через доверенное лицо.
— Это могли сделать без моего ведома.
— Как и деньги исчезли без твоего ведома?
Он шагнул к нам.
— Отдай мне ребёнка.
Я отступила.
— Не подходи.
— Я её отец.
— Отец не говорит матери, что младенец — её личная проблема.
— Я был в ярости.
— Ты был рядом с дверью. А она была рядом с кислородным аппаратом.
Врач выбежал из палаты.
— Нам нужно срочно вернуть Хлою под наблюдение.
Я передала ему дочь, и двери отделения закрылись между нами.
На стекле отражалось лицо Эрика. Он смотрел не на ребёнка, а на папку в руках Барбары.
Тогда я всё поняла.
Ему нужна была не Хлоя.
Ему нужен был доступ к тому, что Барбара оставила внучке.
— Ты ведь не собирался растить её, — сказала я. — Ты собирался получить её деньги.
— Замолчи.
— Ты даже не знаешь, какой у неё размер одежды.
— Анна, хватит.
— Ты не знаешь, сколько раз за ночь она просыпается. Не знаешь, как звучит её дыхание, когда аппарат начинает сбоить. Но знаешь сумму фонда до последней цифры.
Эрик ударил ладонью по стене. В коридоре вздрогнула металлическая урна.
— Я хотел защитить свою семью!
Моника, которая всё это время стояла у автомата с водой, тихо рассмеялась. Смех вышел горьким.
— Не лги хотя бы сейчас.
Эрик резко повернулся к ней.
— Убирайся.
— Ты обещал мне деньги, дом и долю в компании. А теперь выясняется, что у тебя нет ни компании, ни наследства.
— Я всё исправлю.
— Ты даже не знал, что у Барбары больное сердце.
Я посмотрела на Барбару.
Она держалась за край стула. Лицо у неё стало белым.
— Мама?
— Я в порядке.
Но рука её дрожала.
Барбара достала из папки сложенный лист и передала его мне.
— Это медицинское заключение. Мне нужна операция. Не срочная, но откладывать нельзя.
Я подняла глаза.
— Почему вы не сказали?
— Потому что Эрик уже начал считать, сколько ему достанется после моей смерти.
Эрик побледнел.
— Ты серьёзно думаешь, что я ждал твоей смерти?
— Я не думаю. Я читала письма твоему бухгалтеру.
Она достала ещё один документ.
— Ты спрашивал, можно ли оспорить моё завещание, если я стану недееспособной. Спрашивал, как вывести активы до операции. И отдельно интересовался, можно ли оформить опеку над Хлоей, если Анна не сможет обеспечить ей лечение.
Я закрыла глаза.
Передо мной снова возникла наша кухня. Эрик у стола. Моя рука на животе. Его спокойное «могу».
Он не сорвался.
Он всё рассчитал.
В этот момент к нам подошла женщина в строгом костюме. Я узнала её: это была Галина, председатель попечительского совета семейного фонда. Она держала планшет и папку с бумагами.
— Барбара, всё готово, — сказала она. — С сегодняшнего дня фонд принадлежит не Эрику и не Хлое лично. Он будет оплачивать медицинские расходы ребёнка напрямую клиникам до её совершеннолетия.
Эрик уставился на неё.
— Вы не можете этого сделать.
— Уже сделали.
— Я сын Барбары.
— А Хлоя — её внучка. В уставе фонда приоритетом является медицинская помощь детям, а не содержание взрослых наследников.
— Я подам возражение.
— Подавать можно что угодно. Но получить деньги вы не сможете.
Он посмотрел на меня.
— Анна, скажи им, что это недоразумение.
Я не ответила.
— Скажи, что я хороший отец.
За стеклом палаты Хлоя пошевелила рукой. На её пальце был крошечный пластиковый браслет с номером палаты.
Я подошла к стеклу.
— Ты хочешь, чтобы я сказала правду?
— Да.
— Хорошо. Ты не отец для неё. Ты человек, который увидел в больной девочке способ получить деньги.
Эрик отвернулся, будто эти слова ударили его физически.
Моника сняла с пальца кольцо и положила его на подоконник.
— Это тоже можешь забрать, — сказала она. — Я не буду жить с человеком, который торгуется из-за дыхания ребёнка.
— Ты предаёшь меня?
— Нет. Я просто перестала тебе верить.
Она ушла, не оглянувшись.
Эрик остался один.
Но самое страшное для него произошло не тогда.
Через час в клинику пришла Елена Воробьёва. Она принесла заявление, которое Эрик подал для опеки. Внизу стояла его подпись.
И рядом — пункт о том, что мать якобы отказывается от лечения ребёнка из-за финансовой безответственности.
Я перечитала строку дважды.
— Ты написал, что я подвергаю Хлою опасности?
— Я должен был показать, что ты не справляешься.
— Я продала машину, мебель и обручальное кольцо, чтобы купить ей аппарат.
— Ты не имела права тратить деньги без моего согласия.
Барбара тихо рассмеялась. Не весело. Скорее от усталости.
— Вот он. Настоящий Эрик.
Он повернулся к матери.
— Ты всё равно не можешь лишить меня сына…
— У тебя дочь, — перебила я.
Эрик замолчал.
Даже теперь он не знал, кого пытался забрать.
Барбара подписала последний лист.
— Эрик больше не имеет права распоряжаться семейной компанией, счетами фонда и медицинскими решениями Хлои. Совет директоров утвердил это единогласно.
— Ты уничтожила меня.
— Нет. Ты сам обменял всё на обещание Монике.
— Я твой сын.
— А она моя внучка.
Эрик опустил взгляд на свои часы. Те самые, которые я когда-то подарила ему. На стекле была свежая царапина.
Я сняла их с его запястья.
Он дёрнулся.
— Что ты делаешь?
— Забираю подарок. Я больше не хочу видеть на тебе ни одной вещи, купленной за мои деньги.
Я положила часы на скамью и вернулась к палате.
Эрик не последовал за мной.
Позже врач сказал, что состояние Хлои стабилизировалось. Барбара настояла, чтобы её положили в соседнюю палату и позволили мне остаться рядом.
Ночью она позвала меня.
— Анна.
— Я здесь.
— Если со мной что-то случится, не отдавай Хлою Эрику из жалости.
Я взяла её за руку.
— Я не собиралась.
— И не отказывайся от помощи из гордости. Я слишком долго путала гордость с силой.
В дверь постучала Галина.
— Барбара, хирург подтвердил дату операции. Через три дня.
Барбара кивнула.
— Хорошо.
Я посмотрела на неё.
— Вы будете бояться?
— Конечно.
— А если Эрик снова попытается всё разрушить?
Барбара сжала мою ладонь.
— Тогда мы встретим его не поодиночке.
Утром Эрик пришёл к палате. Он не мог войти: врач запретил визиты, пока юристы фонда разбирались с заявлением. Он стоял за стеклом и смотрел на Хлою.
Я вышла к нему.
— Я хочу увидеть дочь.
— Она спит.
— Я могу просто посидеть рядом.
Я долго молчала.
Раньше я бы открыла ему дверь, лишь бы он не сердился. Теперь я спросила:
— Ты пришёл к ней или к папке Барбары?
Он побледнел.
— К ней.
— Тогда назови врача, который её лечит.
Эрик опустил глаза.
— Я не знаю.
— Назови лекарство, которое она принимает.
Он молчал.
— Назови хотя бы, сколько ей дней.
Он не смог.
Я вернулась в палату.
Через стекло я увидела, как Хлоя пошевелила пальчиками. Аппарат тихо подал сигнал, и медсестра поправила трубку у её носа.
Барбара лежала на соседней кровати, ожидая операцию, а на столике между нами стояла та самая кожаная папка с латунной застёжкой. Внутри теперь лежал новый документ: фонд Хлои, подпись Барбары и моё имя рядом.
На первой странице было написано: «Для девочки, которой однажды сказали, что она никому не нужна».
Я закрыла папку и услышала за стеклом слабый, но ровный вдох Хлои.
Барбара улыбнулась и прошептала:
— Слышишь? Она уже отвечает им.
