ЧАСТЬ 4

— Но я ничего не подписывала, — сказала я.

Бенце убрал телефон от уха.

— Нотариус говорит, что подпись проверена.

Мама выхватила у него телефон.

— Какой нотариус?

Бенце назвал фамилию. Ласло выругался себе под нос и сжал металлическую коробку так, что побелели суставы.

— Это человек Габора, — сказал он. — Он заверял все бумаги по мастерской.

Габор поднялся из-за стола.

— Хватит спектакля. Анна сама подписала соглашение о продаже.

— Я не подписывала, — ответила я.

— Ты подписывала бумаги у Бенце.

— На них было написано, что это предварительная оценка.

Эва посмотрела на сына.

— Ты сделал это?

Бенце не ответил.

На белой скатерти растекалось красное пятно от вина. Оно дошло до края тарелки и капнуло на пол.

Мама достала из папки фотографию.

На ней был мой рабочий стол. На столе лежали документы, а рядом — моя ручка с треснувшим колпачком. Фотография была сделана в моей квартире.

— Это откуда? — спросила я.

— Из почты, которую мне передала твоя подруга Нора, — ответила мама. — Она заметила, что после визита Бенце бумаги в твоём кабинете лежат иначе.

Бенце резко повернулся к Эве.

— Ты следила за ней?

— Я защищала семью, — сказала Эва.

— Ты установила камеру в моей квартире? — спросила я.

Эва побледнела.

Габор устало сел.

— Камера была в датчике дыма. Её поставил Бенце.

Я посмотрела на жениха.

Он сделал шаг ко мне.

— Я хотел убедиться, что ты не уедешь с документами.

— С какими документами?

— С теми, которые могла найти твоя мать.

Вот тогда я поняла: Бенце знал не всё, но знал достаточно. Он не был случайной пешкой. Он выбрал молчание, потому что ему обещали долю в гостинице, которую собирались построить на земле моего отца.

Ласло поставил последний конверт передо мной.

— Откройте. Там письмо вашей бабушки.

Я разорвала бумагу. Внутри был лист, исписанный неровными строками.

Бабушка писала, что Миклош незадолго до смерти спрятал копию настоящего договора в старой швейной машине. Он не успел рассказать Кларе, потому что боялся, что за ним следят.

— Швейная машина, — прошептала мама.

— Она всё ещё у меня, — сказала я. — В доме на озере.

Габор поднял голову.

— Нет.

В одном коротком слове было столько страха, что все за столом замерли.

Я достала телефон и набрала Нору.

— Ты можешь поехать к дому? — спросила я. — Немедленно.

Нора ответила, что уже у ворот: мама попросила её проверить участок ещё до ужина.

Через минуту раздался звонок по видеосвязи. На экране появилась старая мастерская, покрытая пылью, и чёрная швейная машина с латунной табличкой.

Нора открыла нижний ящик.

За ним была пустота.

Габор облегчённо выдохнул.

Но Ласло вдруг шагнул к экрану.

— Покажите ножку машины.

Нора присела и провела пальцами по металлу.

— Здесь что-то прикручено.

Она открутила маленькую крышку. Изнутри выпал свёрток, обёрнутый в вощёную ткань.

Мама закрыла рот ладонью.

Я услышала собственное сердцебиение.

На ткани были буквы моего отца: «Кларе. Если со мной что-нибудь случится».

Габор вскочил и бросился к экрану, будто мог дотянуться до свёртка через телефон.

— Уничтожьте это! — крикнул он.

Нора отступила.

— Уже поздно. Я отправила копию на три адреса.

Габор повернулся ко мне.

— Анна, ты не понимаешь, что делаешь. Если это выйдет наружу, рухнет всё. Компания, дома, работа сотен людей.

— А моя семья уже рухнула, — ответила я. — Двадцать два года назад.

Бенце подошёл ближе.

— Анна, я могу всё исправить.

— Ты не можешь вернуть моего отца.

— Я не знал, что он погиб из-за этого.

— Но ты знал, что меня обманывают.

Он опустил взгляд на свою испачканную манжету.

— Я боялся отца.

— А меня не боялся потерять?

Бенце не ответил. Этого хватило.

Я сняла с пальца кольцо и положила его рядом с конвертом.

Камень ударился о стеклянную столешницу и издал сухой звук.

Эва закрыла глаза.

— Клара, чего ты хочешь?

Мама посмотрела на неё.

— Не денег. И не вашего раскаяния. Я хочу, чтобы имя Миклоша вернули на документы, а землю оставили Анне.

— А если мы откажемся? — спросил Габор.

Ласло достал из коробки копию заявления, уже подписанного им и ещё двумя бывшими работниками мастерской.

— Тогда завтра эти бумаги увидят все, кто когда-то работал на вас. И каждый расскажет, как вы получили свою первую компанию.

Габор сел.

Он потерял не состояние. Он потерял возможность переписать прошлое.

Через два дня нотариус аннулировал заявление на продажу участка. Его подпись оказалась поддельной, а договор с Бенце — составленным без моего согласия. Мама передала все документы независимому архиву, чтобы история мастерской больше не зависела от страха одного человека.

Габор подписал отказ от претензий на землю. Эва продала часть загородного дома и выплатила бывшим работникам деньги, которые они не получили после пожара. Это не вернуло им годы, но стало первым поступком, за который ей не пришлось прятаться за мужем.

Бенце уехал из дома родителей. Он не просил меня вернуться. Иногда он присылал письма, но я не открывала их. Не потому, что хотела наказать его молчанием. Просто в каждом письме он говорил о своём страхе, а мне больше не хотелось носить чужой страх на себе.

Мама долго не могла войти в мастерскую.

Когда мы приехали туда вместе, она остановилась у обгоревшей стены и достала из сумки старое платье.

То самое, с оранжевыми цветами.

— Я хотела выбросить его после ужина, — сказала она.

— Почему не выбросила?

— Потому что в тот вечер оно напомнило мне: я пережила всё, что они пытались у меня отнять.

Я провела пальцами по подпалине на воротнике.

— А я думала только о том, как бы ты не испортила мне помолвку.

Мама улыбнулась без упрёка.

— Ты была влюблена. Влюблённые иногда принимают чужое богатство за безопасность.

Мы нашли швейную машину в пыльном помещении. Латунная табличка была покрыта копотью, но буквы всё ещё читались: «Клара и Миклош». Не название фирмы. Два имени.

Мама коснулась таблички и расплакалась.

— Он всё-таки оставил нас рядом, — сказала она.

Я достала из кармана кольцо и положила его в пустой ящик машины, туда, где лежал свёрток моего отца.

— Я не хочу хранить его дома.

— А здесь зачем?

— Чтобы помнить, что одна подпись чуть не стала моей жизнью.

Мама посмотрела на меня.

— Ты уверена?

Я закрыла ящик.

— Да. Но документы отца будут лежать выше.

Мы подняли машину на новый стол. Под тяжестью металла половицы заскрипели, а за стеной Нора уже разворачивала старую вывеску мастерской.

На ней снова появились два имени.