ЧАСТЬ 4

Виктор рванул дверь автобуса на себя, но она не поддалась.

Изнутри раздался детский кашель.

— Лида! — крикнул я.

Я схватил металлический лом, лежавший возле колеса, и ударил по замку. Рядом ударили ещё пять рук. Дверь распахнулась, выпустив густой запах горелой резины и бензина.

Виктор вытащил девочку первым.

Ей было около девяти лет. На ней висела слишком большая зелёная кофта, а на запястье болтался пластиковый браслет из больницы. В руках она сжимала маленькую жестяную коробку с рисунком жёлтого автобуса.

— Марина сказала не открывать её без Павла, — прошептала Лида.

Я опустился перед ней на колени.

— Я Павел.

— Тогда она не ошиблась.

За моей спиной взревел двигатель грузовика Громова. Водитель попытался выехать через боковые ворота, но мотоциклисты уже перегородили проезд. Не угрожая, не крича, они просто поставили машины поперёк дороги.

Громов выбежал из автомобиля.

— Отойдите! Это частная территория!

— Здесь похороны, — сказал Виктор. — И ребёнок, которого ты хотел забрать.

— Она мне никто.

Лида вздрогнула.

Я почувствовал, как её пальцы вцепились в рукав моей рубашки.

— Ты знал, где она, — сказал я.

— Марина украла её у опекунов.

— Каких опекунов?

Громов промолчал.

Лида открыла коробку. Внутри лежали три вещи: фотография мужчины в дорожной форме, медицинская справка и сложенный лист с печатью городской администрации.

На фотографии я узнал водителя, погибшего год назад на трассе. Его звали Сергей Нестеров. Олег, стоявший у мотоцикла, резко отвернулся.

— Это мой брат, — сказал он.

Я развернул справку. В ней было написано, что Лида страдает тяжёлой аллергией и нуждается в постоянном лекарстве. Внизу стояла подпись Марины: она официально стала временным попечителем девочки за два дня до своей смерти.

— Почему она не сказала нам? — спросил я.

Мать медленно подошла к Лиде.

— Потому что боялась, что Громов доберётся до тебя через нас, — ответил Виктор. — Он хотел признать девочку единственной свидетельницей несчастного случая и отправить её в закрытый интернат. Марина успела оформить защиту, но документы хранила отдельно.

Громов усмехнулся.

— Вы думаете, эти бумажки что-то значат? Марина мертва. Попечительство прекращено.

— Нет, — сказала моя мать.

Она взяла лист, перечитала нижнюю строку и повернулась ко мне.

— Здесь есть ещё одна подпись.

Я увидел имя Валентины Орловой.

Моей матери.

— Ты подписала это?

Она кивнула.

— Марина принесла документы за неделю до смерти. Сказала, что просит меня стать второй попечительницей, если с ней что-нибудь случится. Я подписала, потому что думала, что это бумаги на лечение. Она не хотела пугать меня.

Громов попятился.

— Это невозможно.

— Возможно, — сказал Олег. — И копия уже у нотариуса.

Виктор достал телефон и показал экран. Пока мы спасали Лиду, одна из мотоциклисток отправила документы в городскую администрацию, в редакцию местной газеты и руководителю дорожного управления. Фотографии платёжных поручений, расписка Олега, снимки повреждённой машины — всё ушло одновременно.

Громов понял, что потерял не бумаги.

Он потерял возможность спрятать их.

Телефон в его руке начал звонить. Потом ещё один. Он смотрел на экраны, где появлялись имена партнёров, чиновников и сотрудников банка.

— Ты обещал, что всё будет чисто, — раздался голос из его телефона, включённого на громкую связь. — Почему документы уже у всех?

Громов резко нажал кнопку.

— Это вы обещали, что Марина не успеет ничего передать! — крикнул он.

На площади стало неподвижно.

Он сам выдал человека, который стоял за ним.

Виктор посмотрел на меня.

— Теперь понятно, почему Марина не доверяла одному только Громову.

Позже выяснилось, что это был заместитель начальника дорожного управления. Именно он подписывал фиктивные отчёты и направлял деньги фирме Громова. Но в тот день дело решилось не в кабинете и не за закрытыми дверями.

Горожане, пришедшие на похороны, не разошлись.

Они окружили площадь. Кто-то позвонил журналистам, кто-то привёз копировальную машину из соседнего магазина, а старый священник вынес из церкви столы, чтобы разложить документы.

Громов пытался кричать, что всё подделано.

Олег молча принёс из мастерской металлическую коробку с теми самыми гайками от колеса Марины.

— Я хранил их семь месяцев, — сказал он. — Потому что боялся.

Он положил их рядом с фотографией Сергея.

— Но Марина не боялась за себя. Она боялась, что Лида останется одна.

Эти слова сломали что-то во мне.

Я думал о сестре и вспоминал, как она смеялась, когда я называл её слишком осторожной. Как злилась на разбросанные инструменты. Как однажды сказала, что у неё нет времени на большие подвиги, поэтому она просто делает маленькие вещи каждый день.

Я не знал, что для кого-то эти маленькие вещи были последней причиной дожить до утра.

Мать подошла к Громову.

Он смотрел на неё с усталой яростью.

— Вы всё равно не сможете содержать девочку, — сказал он. — У вас нет денег.

Мать посмотрела на Лиду, потом на семьдесят пять мотоциклистов.

— У нас есть то, чего у тебя никогда не было, — ответила она. — Люди, которые помнят добро.

Громов хотел возразить, но не нашёл поддержки даже среди своих водителей. Один из них снял куртку с логотипом фирмы и бросил её в кузов грузовика.

— Я больше не повезу ваши отчёты, — сказал он.

Второй сделал то же самое.

Через час у ворот появилась машина городской администрации. Чиновники забрали копии документов, а Громову пришлось отдать ключи от склада, где хранились поддельные журналы выездов. Его фирма лишилась договора ещё до того, как он успел уехать с площади. Банк заморозил счета после публикации платёжных поручений. Заместитель начальника дорожного управления подал заявление об отставке, но это уже никого не убедило.

Громов потерял именно то, ради чего заставил Марину замолчать: деньги, влияние и уверенность, что все вокруг будут смотреть в землю.

А я получил не сестру.

Этого никто не мог вернуть.

Вечером мы открыли жестяную коробку Лиды до конца. На дне лежал сложенный листок. Марина написала его от руки.

«Павел, если ты это читаешь, значит, я опять всё устроила без твоего разрешения. Не сердись. Лида не просила становиться её семьёй, но я не смогла пройти мимо. Если ты не можешь взять её к себе, отдай её Виктору. Если не сможет Виктор — спроси любого из тех, кто пришёл на похороны. Среди них обязательно найдётся человек, который скажет да».

Я не смог дочитать.

Лида стояла рядом и молча держала край моей рубашки.

— Ты можешь уйти, — сказал я ей. — Тебе не нужно решать всё сегодня.

— А Марина сказала, что ты добрый?

— Она часто ошибалась.

— Нет, — ответила девочка. — Она говорила, что ты сначала споришь, потом всё равно помогаешь.

Мать взяла Лиду за руку.

— У нас есть свободная комната.

Лида посмотрела на меня.

Я вспомнил подпись Марины, красную бечёвку на ключе и семьдесят пять свистков, прозвучавших у её гроба.

— Будем жить вместе, — сказал я.

Виктор отвернулся, чтобы никто не заметил его лица.

Через несколько дней жёлтый автобус перевезли к старому складу. Мотоциклисты отремонтировали его, установили внутри шкафы с лекарствами и носилки. На борту оставили выцветшую цифру семнадцать.

Мать настояла, чтобы автобус назвали «Марина».

Я спорил, что она бы возмутилась такой громкой честью.

— Поэтому и назовём, — сказала мать. — Пусть хоть раз не сможет всё запретить.

Первый выезд случился утром. На северном мосту столкнулись две машины. Водитель одной был зажат внутри, а рядом плакал мальчик с разбитым лбом.

Виктор протянул мне жёлтую жилетку.

— Ты едешь?

Я посмотрел на Лиду. Она сидела в автобусе рядом с аптечным шкафом и держала тот самый жестяной свисток.

— Еду.

Мотоциклы выстроились впереди. Двигатели загудели, и этот звук уже не казался мне угрозой.

Лида подняла свисток к губам.

— Павел, Марина говорила, что сигнал нужно подать три раза.

— Зачем?