ЧАСТЬ 4
В её лице впервые появился настоящий страх.
Я взяла телефон Элейн обеими руками.
— Какое распоряжение?
Банковский сотрудник говорил медленно, будто боялся ошибиться в каждом слове.
— Ваш отец создал защитный траст. Он активируется, если основной попечитель пытается вывести средства фонда без согласия второго попечителя. Сегодня утром мы получили подтверждение от независимого аудитора.
— Кто второй попечитель?
На другом конце повисла пауза.
— Вы, Слоун. Вы были назначены им ещё до смерти отца.
Я посмотрела на мать.
Сибил не двигалась. Серебряная птица в её волосах дрожала от каждого вдоха.
— Ты знала? — спросила я.
Она усмехнулась, но улыбка вышла кривой.
— Твой отец всегда считал тебя умнее всех.
— Он оставил мне полномочия, потому что не доверял тебе?
— Он оставил их, потому что ты была его любимицей.
— Нет. Потому что я читала документы.
Дэвис шагнул внутрь часовни. На его пальто блестели капли дождя.
— Миссис Вейл, у нас есть накладная на химическое средство, показания Саттон, документы фонда и свидетель, который слышал ваш разговор. Вам придётся объяснить, почему вы пытались уничтожить доказательства на месте нападения.
Сибил резко повернулась к Фэллон.
— Скажи им, что ты всё придумала.
Фэллон отшатнулась.
— Что?
— Ты хотела славы. Ты купила средство. Ты бросила бокал. Всё из-за тебя.
— Ты сама заменила бутылку!
— Я спасала нашу семью.
— Ты спасала свои счета!
Фэллон повысила голос, и в её лице проступило то выражение, которого я раньше никогда не видела: не злость, а ужас перед тем, что мать наконец перестала быть её щитом.
Грир подошла ко мне.
— Слоун, тебе нужно в больницу. Повязка промокла.
Я коснулась щеки. На пальцах осталась влага, и в горле поднялась горечь.
— Сначала фонд.
Элейн раскрыла металлическую коробку полностью. На дне лежал тонкий конверт цвета топлёного молока, запечатанный воском с отцовским гербом.
— Он просил отдать это только после того, как вы докажете попытку присвоения средств, — сказала она.
Сибил побледнела.
— Этого не может быть.
Я сломала печать.
Внутри было короткое письмо.
Отец писал, что подозревал Сибил в переводах, но не хотел обвинять её без доказательств. Поэтому он назначил меня вторым попечителем и оставил мне право направлять деньги на лечение людей, которым фонд помогал, если основной попечитель нарушит условия.
Последняя строка заставила меня остановиться.
«Если однажды Сибил решит, что репутация семьи важнее человеческой жизни, передай управление Элейн. Она не испугается потерять фамилию».
Я перечитала эту фразу дважды.
— Элейн должна управлять фондом, — сказала я.
Мать уставилась на меня.
— Ты отдашь ей всё?
— Не тебе.
— Ты разрушишь нашу семью.
— Ты сама превратила семью в рекламную кампанию.
Дэвис попросил Сибил выйти для официального разговора. Фэллон осталась у стола, сжимая мокрый рукав плаща.
— Слоун, — сказала она.
Я не ответила.
— Я не хотела, чтобы ты ослепла.
— Но ты хотела, чтобы я поверила, будто ты случайно облила меня.
— Я хотела, чтобы люди посмотрели на меня. Хотя бы раз не как на пустое место.
— Ты могла попросить.
Она горько рассмеялась.
— Ты бы сказала, что это плохая идея.
— Да.
— Ты всегда так говорила.
— Потому что это была плохая идея.
Фэллон опустилась на стул. Её свадебное платье, которое стоило больше моей первой машины, было испачкано грязью у подола.
— Мама сказала, что если ролик станет вирусным, спонсоры погасят мои долги. Потом она сказала, что ты всё равно получишь страховку.
Я замерла.
— Какую страховку?
— На случай травмы лица. Она оформила её на твоё имя через фонд. Я не знала, что это часть плана.
Грир резко подняла голову.
— Вот почему деньги ушли в траст сегодня утром.
Элейн кивнула.
— Страховая выплата защищена от Сибил. Но использовать её можно только на восстановление Слоун и лечение пострадавших от химических ожогов.
Я почувствовала, как внутри что-то ломается, хотя кожа уже давно болела сильнее любой обиды.
Мать хотела денег.
Фэллон хотела внимания.
А отец, даже после смерти, пытался оставить мне способ превратить их жадность в помощь кому-то ещё.
На следующий день я приехала в офис страховой компании с повязкой на лице и папкой Элейн. Ричард ждал меня у стеклянной переговорной.
— Мы получили исходные записи, — сказал он.
— И?
— На них видно, что вы не нападали на мать. Видно, как сестра подходит к вам с бокалом. Видно, как мать пытается стереть следы.
— Я возвращаюсь к работе?
— Если вы хотите.
— Хочу. Но не на прежних условиях.
Ричард нахмурился.
— Что это значит?
— Я не буду вести договор для компании, которая лишила меня премии, потому что ей было удобнее поверить в заголовок. Переведите меня в отдел оценки мошенничества.
Он долго смотрел на мою повязку.
— Вы хотите проверять чужие схемы?
— Я уже проверила одну.
Он подписал заявление о переводе. Премию вернули, но я отдала её в новый медицинский фонд Элейн. На эти деньги закупили оборудование для ожогового отделения, где мне промывали лицо.
Видео Фэллон удалили не сразу. Оно успело разлететься слишком далеко. Но исходные кадры опубликовал адвокат фонда, а затем их показали на собрании попечителей.
Там Сибил пыталась говорить о любви к дочерям.
Элейн положила перед ней журнал переводов.
— Назовите хотя бы одну рекламную кампанию, за которую вы заплатили из фонда.
Сибил молчала.
— Назовите одну, — повторила Элейн.
Мать посмотрела на меня.
Я не спасла её.
И не стала мстить.
Я просто передала совету документы.
Фэллон подписала соглашение о возврате денег и публично признала, что ролик был постановкой, а химический ожог — настоящим. Спонсоры разорвали с ней договоры. Майлз отменил медовый месяц и уехал один, потому что не хотел становиться частью её «контента».
Через неделю Фэллон пришла в ожоговое отделение. В руках она держала не цветы, а счёт за лечение одной девочки, которому не хватало денег.
— Я внесла всё, что получила за просмотры, — сказала она.
Я посмотрела на документ.
— Почему?
— Потому что впервые деньги от моего имени должны кому-то помочь, а не купить мне чужую зависть.
Это не исправило моего лица.
Не вернуло доверие.
Не сделало нас сёстрами.
Но я подписала перевод.
Сибил отказалась участвовать в управлении фондом. Ей пришлось продать дом, чтобы вернуть часть средств, и переехать в маленькую квартиру за городом. Она писала мне письма, но я не отвечала. Не потому, что хотела наказать её молчанием. Просто каждое письмо начиналось с объяснения, а мне больше не нужны были объяснения.
Мне нужны были действия.
И однажды они появились.
Элейн позвонила поздно вечером.
— Сибил передала мне коробку с документами, — сказала она. — Там ещё один счёт. Она нашла его сама.
— Что за счёт?
— Переводы, которые она скрывала от всех. Включая деньги, которые твой отец оставил на лечение детей.
Я закрыла глаза.
— Передайте их аудитору.
— Даже если это окончательно уничтожит её?
Я посмотрела на отражение в тёмном экране ноутбука. Под повязкой лицо саднило, но я уже могла открыть левый глаз без боли.
— Если она действительно хочет исправить хотя бы часть сделанного, пусть начнёт с того, что перестанет прятать цифры.
Утром Элейн пришла в отделение с металлической коробкой отца. В ней лежал старый журнал фонда, тот самый, который Сибил считала уничтоженным.
Я раскрыла его на первой странице.
В графе «получатель помощи» стояло имя девочки, чьи ожоги оплатил фонд много лет назад.
Рядом отец написал карандашом: «Пусть деньги всегда доходят до того, кто не может за себя попросить».
Я провела пальцем по его почерку, а потом передала журнал Элейн.
За стеклом палаты медсестра прикрепила к моей повязке новую карточку с расписанием процедур. На ней крупно стояла дата следующего осмотра.
Не дата суда.
Не дата нового ролика.
Дата, когда врач должен был решить, понадобится ли мне пересадка кожи.
Я поднялась со стула и взяла папку с отчётами фонда.
В коридоре меня ждала девочка из ожогового отделения. На её руке была маленькая повязка с нарисованной жёлтой звездой.
— Вы та самая Слоун? — спросила она.
— Да.
— Это правда, что вы теперь будете помогать людям с ожогами?
Я посмотрела на папку, на повязку и на отцовскую запись, лежавшую сверху.
— Я буду следить, чтобы помощь не исчезала по дороге.
Девочка кивнула и протянула мне свою карточку со звездой.
Я прикрепила её к папке с финансовыми отчётами — прямо поверх строки, где когда-то стояло имя моей матери.
А под ней крупно написала новую пометку: «Оплачено тем, кто дождался правды».
Пропустили начало?
