ЧАСТЬ 4
Я приехала к Павле в половине седьмого утра.
Нотариальная контора находилась над аптекой, и на лестнице пахло мятными каплями и влажным камнем. Павла ждала меня у стола, рядом с ней лежала раскрытая архивная папка.
— Я всю ночь сверяла записи, — сказала она. — Ваша бабушка оставила не только мастерскую и деньги.
Я села напротив.
— Что ещё?
Павла достала пожелтевший лист.
— Долю в здании на улице Мельничной. Небольшую, но приносящую доход. Эстер завещала её вам лично.
Я перечитала строчку.
Имя было моё.
Не имя отца. Не имя матери. Моё.
— Почему я никогда этого не видела?
— Потому что через месяц после смерти Эстер ваш отец подал заявление, будто вы отказались от наследства в его пользу.
Мне стало трудно дышать.
— Я ничего не подписывала.
— Я знаю. Поэтому и позвонила.
Павла протянула мне копию заявления. Подпись была похожа на мою, но буква «з» уходила вниз слишком длинной петлёй.
Я вспомнила перламутровую застёжку на материнской блузке. Вспомнила, как она за две недели до праздника просила меня оставить на кухонном столе старые документы бабушки, чтобы «разобрать семейные бумаги».
— Мама видела это заявление?
— В архиве есть расписка о получении копии. Подписана Мэрилин Левин.
Я закрыла глаза.
Значит, она знала.
Не всё. Но достаточно.
Когда я вернулась домой, на крыльце стояли коробки Нолана. Он вынес их сам, но бросил так, что одна распахнулась. Из неё выкатились банки с краской и треснувшая кружка.
— Ты не имела права блокировать мой счёт, — сказал он.
— Это мой счёт.
— Там были деньги на зарплаты.
— Тогда тебе придётся объяснить работникам, почему ты заложил чужой дом.
Он сжал челюсти.
— Я хотел вытащить нас.
— Ты хотел вытащить себя.
Нолан отвернулся. Впервые за всё утро он выглядел не грозным, а усталым. Но усталость не возвращала мне три года платежей и не исправляла подпись умершей женщины.
Отец вышел следом. В руках он держал пластиковый пакет с лекарствами.
— Мэрилин плохо, — сказал он.
— Ей нужно к врачу.
— Ей нужно остаться здесь.
— До какого числа?
Он посмотрел на дом.
— Мы прожили тут двадцать лет.
— Нет, папа. Ты прожил тут двадцать лет. Я три года платила за то, чтобы ты мог называть это своим.
Он опустил пакет.
— Ты думаешь, мы хотели украсть у тебя всё?
— Я знаю, что вы уже начали.
— Нолан задолжал. Я обещал, что помогу ему.
— За мой счёт.
— Я боялся, что он сядет в тюрьму.
Я долго смотрела на него.
— Ты боялся последствий его решений и решил отдать ему мою жизнь.
Отец отвернулся к саду, где среди травы лежали сломанные садовые ножницы.
— Эстер всегда считала тебя сильнее нас, — тихо сказал он. — Поэтому оставила всё тебе.
— А вы решили доказать, что она ошиблась?
Он не ответил.
Мэрилин нашла меня в мастерской через час. Она вошла без стука, но остановилась у манекена. На нём висела её праздничная блузка. Я сняла её с вешалки и положила на стол.
Перламутровая застёжка лежала рядом.
— Ты можешь забрать её, — сказала я.
Мать села на табурет.
— Я не хотела, чтобы всё зашло так далеко.
— Ты подняла бокал и назвала меня ошибкой.
— Я была зла.
— На кого?
Она провела пальцами по краю стола.
— На Эстер. Она всегда смотрела на тебя так, будто ты единственный человек в семье, который чего-то стоит. А я… я всю жизнь боялась, что без дома и без мужа никто не заметит, что я существую.
— Поэтому ты решила сделать так, чтобы я тоже стала незаметной?
Мать заплакала.
Я не подошла к ней.
— Ты знала про заявление?
Она кивнула.
— Отец сказал, что это временно. Что мы вернём долю, когда Нолан расплатится.
— Он сказал тебе, что подделывает подпись бабушки?
Мэрилин закрыла лицо.
— Я видела бумаги. Не спросила.
Это было хуже признания в полном незнании.
Я достала из ящика копию завещания и положила перед ней.
— Я не буду добиваться, чтобы вас немедленно выселили на улицу. Но вы съедете из моего дома через тридцать дней. Не потому, что вы заслужили ещё одну уступку. А потому, что я не хочу, чтобы Нолан использовал твою болезнь как щит.
— Куда нам идти?
— У тебя есть доля в квартире тёти Рут. Ты продала её мне за символическую сумму, а деньги оставила себе.
Мать подняла глаза.
— Я не помню.
— Я помню. И сохранила расписку.
Она смотрела на меня так, словно впервые увидела не девочку с иголками в пальцах, а взрослую женщину, которая могла считать свои деньги и защищать своё имя.
В тот же день Нолан пришёл ко мне с предложением.
— Я подпишу признание, — сказал он. — Подтвержу, что отец всё организовал. Только дай мне месяц, чтобы распродать оборудование.
— Ты признаешься не ради меня.
— Мне нужно время.
— Получишь две недели. Но оборудование продашь сам, а деньги пойдут тем, кому ты должен.
Он усмехнулся.
— Ты всегда была такой холодной?
— Нет. Вы просто долго учили меня не путать жалость с помощью.
Через две недели Нолан действительно распродал мастерскую. Он выплатил часть долгов поставщикам и подписал заявление о подделке документов. Отец тоже подписал признание, но отказался просить прощения.
Он сказал только:
— Я хотел сохранить семью.
Я ответила:
— Семью нельзя сохранить, если для этого нужно уничтожить одного из её членов.
Доля на улице Мельничной вернулась ко мне после проверки архива. Деньги от неё я не забрала себе. Часть пошла на восстановление мастерской Эстер, которая всё ещё пустовала в старом здании.
Я перевезла туда две швейные машины, манекен и жестяную коробку с птицей.
В первый рабочий день пришла девочка лет четырнадцати. Она держала в руках платье, разорванное у плеча.
— Вы сможете починить? — спросила она.
— Смогу.
— А сколько стоит?
Я назвала сумму. Девочка побледнела и стала убирать платье в пакет.
— У меня нет столько.
Я достала бабушкин напёрсток и надела его на палец.
— Тогда принесёшь, когда сможешь. Но сначала покажи, как сама держишь иглу.
Она улыбнулась и села рядом.
В этот момент в мастерскую вошла Мэрилин. Она держала в руках ту самую блузку, аккуратно сложенную в бумагу.
— Я хотела вернуть, — сказала она.
— Оставь себе.
— Я не заслужила.
— Это не подарок. Это напоминание о том, что вещь можно сшить заново, но след от разрыва всё равно придётся увидеть.
Мать кивнула.
Она не просила вернуть её в дом.
Я не приглашала.
Перед уходом Мэрилин остановилась у рабочего стола.
— Жози, — сказала она, — ты правда больше не считаешь себя нашей ошибкой?
Я посмотрела на девочку, которая осторожно продевала нить в игольное ушко, и на бабушкин напёрсток, блеснувший под лампой.
— Нет, мама. Я считаю ошибкой только то, что слишком долго позволяла вам решать, кто я.
Мэрилин вышла, прижимая к груди блузку.
А я наклонилась к девочке и поправила её пальцы.
— Не тяни так сильно, — сказала я. — Иначе ткань порвётся.
Она послушалась.
За окном на вывеске мастерской проступили золотые буквы: «Эстер Левин. Пошив и ремонт».
И под ними, на свежей табличке, было моё имя.
Пропустили начало?
