ЧАСТЬ 4
Лука не успел убрать ключ со стола.
Джона стоял посреди номера, огромный, неподвижный, с напряжёнными плечами. Я видела, как он заставляет себя дышать медленно.
Стук повторился.
— Джона, я знаю, что ты внутри, — сказал его отец. — Не усложняй. Нотариус не будет ждать.
Я посмотрела на мужа.
— Ты хочешь, чтобы он вошёл?
— Нет.
— Тогда не открывай.
Джона вздрогнул, словно я предложила что-то невозможное.
Лука поднял старый ключ.
— Он не может войти без разрешения. Но у него есть запасной ключ от мастерской. Если мы не доберёмся туда раньше, он заберёт документы, которые ещё не нашёл.
— И что именно мы должны сделать? — спросила я.
— Позвонить управляющему гостиницы, взять машину и ехать в мастерскую.
Джона взглянул на дверь.
— Он будет преследовать нас.
— Пусть, — сказала я. — Сегодня он впервые будет идти за нами, а не наоборот.
На лице Джоны промелькнула тревога.
— Клэр, ты не обязана ввязываться.
— Я уже ввязалась в тот момент, когда твой отец решил, что может объяснить мне, кого я должна бояться.
Снаружи послышался раздражённый голос нотариуса:
— Господин Хейл, речь идёт о вашей собственности. Если вы не откроете, отец может трактовать это как отказ от сделки.
Джона сжал руки.
— Он всегда говорил, что я не умею принимать решения.
— Тогда прими одно сейчас, — сказала я. — Мы не остаёмся здесь.
Он посмотрел на меня, потом на Луку.
— Через служебную лестницу?
— Через кухню, — ответил Лука. — Я уже выяснил.
Это почти рассмешило меня. Мой новый муж, его младший брат и я собирались бежать из свадебной гостиницы через кухню из-за человека, который хотел отнять у них мастерскую.
Но дверь уже дёрнули снаружи.
Джона сделал шаг вперёд, и я увидела, как его тело привычно готовится стать щитом. Он мог бы удерживать дверь одной рукой. Мог бы напугать любого одним взглядом.
Вместо этого он остановился.
— Я не хочу, чтобы ты видела, как я с ним разговариваю.
— Я хочу увидеть.
Мы вышли через кухню. Повар, заметив моё свадебное платье, молча отступил и придержал для нас тяжёлый занавес. На металлическом подносе рядом остывали кусочки торта, и крем пах ванилью.
Через десять минут мы уже сидели в машине Луки. Джона устроился сзади, согнув колени, а я держала на них папку с письмом деда.
Мастерская находилась на окраине, за старой кирпичной мельницей. Когда Лука вставил ключ в боковой замок, металл заскрежетал так громко, что я вздрогнула.
— Отец не знает, что ключ у меня, — прошептал он.
Внутри пахло древесной стружкой, машинным маслом и железом. Вдоль стен стояли верстаки, ящики с инструментами и тяжёлые станки. Джона провёл пальцами по одному из них и тут же отдёрнул руку.
— Здесь всё началось.
— Нет, — сказал Лука. — Здесь началась его ложь.
Мы спустились в подвал.
Верстак стоял в дальнем углу под брезентом. Его ножка действительно была треснута, а в дереве темнело старое пятно масла.
Лука снял брезент.
На боковой планке виднелась выжженная дедова метка: маленькая буква «Х» и дата изготовления.
Я достала телефон и сделала снимок.
— Этого достаточно? — спросила я.
— Для того, чтобы отец больше не мог рассказывать свою версию как единственную, — ответил Лука.
Вдруг наверху хлопнула дверь.
Джона поднял голову.
— Он приехал.
Мы услышали шаги по деревянному полу. Затем голос его отца:
— Лука! Я знаю, что ты здесь!
Лука побледнел.
— Он всё-таки нашёл нас.
Джона поднялся на первую ступеньку.
— Оставайтесь здесь.
— Нет, — сказала я.
— Клэр.
— Ты не будешь снова один на один с его словами.
Мы поднялись вместе.
Отец Джоны стоял в центре мастерской рядом с нотариусом. На нём было тёмное пальто, а в руке он держал кожаную папку. Моя мама стояла чуть поодаль, прижимая к груди сумку.
Я не ожидала увидеть её.
— Мама?
Она посмотрела на меня с таким выражением, будто всю дорогу спорила сама с собой.
— Я приехала не помогать ему, Клэр.
Отец Джоны резко повернулся.
— Это семейное дело.
— Нет, — ответила мама. — Это дело моей дочери тоже.
Он усмехнулся.
— Вы понятия не имеете, с кем связались. Джона опасен. Спросите у его брата, что он сделал.
Лука шагнул вперёд.
— Я уже сказал ей.
— Ты был ребёнком и ничего не понимал.
— Я понимал достаточно, чтобы помнить масло на полу.
Отец Джоны замолчал на долю секунды, затем рванулся к папке.
— Это не имеет отношения к сделке.
— Имеет, — сказала я. — Вы использовали старую историю, чтобы заставить его подписать бумаги.
Нотариус нахмурился.
— Господин Хейл, вы утверждали, что оба брата согласны с условиями.
— Они согласны.
— Мы не согласны, — сказал Джона.
Эти три слова прозвучали негромко.
Но отец отступил.
— Ты даже не понимаешь, что подписываешь.
— Понимаю. Вы хотите продать мастерскую, забрать деньги и оставить нас виноватыми за то, что произошло в подвале.
— Я всю жизнь защищал тебя!
— Нет. Вы всю жизнь напоминали мне, что я могу стать таким, каким вы меня называли.
Отец побледнел.
— Я спас тебя от тюрьмы.
— Мне было пятнадцать, — сказал Джона. — И вы знали, что верстак был сломан.
Лука достал телефон и показал фотографию.
— Вот отметка деда. Вот трещина. А вот масло, которое осталось в дереве.
Нотариус подошёл к верстаку, внимательно осмотрел снимок и открыл папку.
— Здесь указано, что оборудование проверялось за неделю до несчастного случая.
Лука усмехнулся без радости.
— Отец сам подписал акт проверки.
Моя мама прикрыла рот рукой.
Я поняла, почему она сказала мне позвонить, если станет страшно. Она не знала всей правды, но видела, как отец Джоны годами держал сына в страхе.
— Ты знала? — спросила я.
— Я знала, что он давит на Джону. Но не знала про верстак. Сегодня вечером он позвонил мне и сказал, что ты сама увидишь, какой Джона «неуправляемый». Тогда я поняла, что он собирается сделать из вашей свадьбы ловушку.
Джона посмотрел на неё.
— Почему ты не сказала мне?
Мама опустила глаза.
— Потому что испугалась. И потому что слишком долго молчала раньше.
Отец Джоны резко положил папку на верстак.
— Вы все сговорились против меня.
— Нет, — сказал Лука. — Мы просто перестали повторять твою историю.
Нотариус закрыл документы.
— Сделка отменяется. Я не стану заверять бумаги при таких обстоятельствах.
Отец Джоны схватил папку и прижал к груди.
— Вы ещё пожалеете.
— Возможно, — ответил Джона. — Но не о том, что отказался подписывать.
Отец посмотрел на него с яростью, а затем перевёл взгляд на меня.
— Ты думаешь, он всегда будет таким спокойным? Однажды он сорвётся.
Я подошла к Джоне и взяла его за руку.
Его ладонь была огромной и тёплой. Пальцы дрожали.
— Он уже сорвался однажды, — сказала я. — И всю жизнь расплачивался не за поступок, а за ваш страх перед ним.
Отец открыл рот, но Лука перебил его:
— Уходи.
Это была первая просьба, которую он произнёс отцу без оправданий.
Отец посмотрел на обоих сыновей. Потом на нотариуса. Потом на папку, которую уже никто не собирался подписывать.
Он вышел первым.
Нотариус задержался, чтобы вернуть Джоне оригинал завещания деда. Мама подошла ко мне и обняла, но я не сразу ответила.
— Мне жаль, что я сказала тебе позвонить, если будет страшно, — прошептала она. — Я должна была сказать: если станет страшно, позвони мне, и я приеду сама.
Я кивнула.
— Теперь ты приехала.
— Да.
Лука остался возле верстака. Он провёл ладонью по старой трещине.
— Я думал, что признание разрушит его.
— Оно разрушило не его, — сказал Джона. — Оно разрушило то, во что я верил.
— Это плохо?
Джона посмотрел на брата.
— Больно. Но не плохо.
Когда мы вернулись в гостиницу, было почти три часа ночи. На столе стоял свадебный торт, который кто-то прикрыл прозрачным колпаком. Крем подсох по краям, а маленькая сахарная фигурка невесты наклонилась набок.
Я сняла шпильку из волос и положила её рядом с тарелкой.
— Ты больше не обязан доказывать, что не опасен, — сказала я.
— Я знаю, что ты хочешь сказать.
— Нет. Не знаешь.
Он посмотрел на меня.
— Я не вышла за человека, который никогда не злится. Я вышла за человека, который умеет остановиться и спросить, больно ли мне.
Джона сел на край кровати. Матрас почти не прогнулся под его весом, но плечи у него опустились, будто с них сняли тяжёлый рюкзак.
— Я всё ещё могу испугаться, — сказал он.
— Я тоже.
— Даже меня?
— Иногда. Но страх не всегда говорит правду.
Он протянул руку и остановил её в воздухе.
— Можно?
Я сама вложила пальцы в его ладонь.
— Можно.
Мы не стали торопить ночь. Не потому, что кто-то из родных дал нам разрешение или запрет. Просто после всего сказанного нам нужно было научиться слышать только друг друга.
Утром Лука прислал фотографию мастерской. На снимке Джона стоял у старого верстака, а рядом висела новая табличка: «Работа начинается с честного измерения».
Под фотографией было сообщение: «Я оставил ключ у него. Но мастерская теперь наша».
Джона долго смотрел на экран.
— Ты поедешь туда сегодня? — спросила я.
— Да.
— Один?
Он покачал головой.
— С тобой, если ты захочешь.
Я взяла кусок вчерашнего торта и протянула ему. Он откусил слишком большой кусок, и крем остался у него на верхней губе.
Я рассмеялась.
Джона попытался вытереть лицо салфеткой, но только размазал крем ещё сильнее.
— Не смейся, — сказал он.
— Я только что вышла замуж за человека, который способен поднять станок, но проигрывает свадебному торту.
Он наклонился ко мне и остановился на расстоянии дыхания.
— Поцеловать можно?
— Можно.
За окном просыпался город, но мы не смотрели туда. На столе лежал ключ от мастерской, рядом с ним — моя серебряная шпилька и письмо деда с настоящей подписью.
Джона осторожно коснулся моего лица.
А потом впервые не отступил от собственной силы — просто спросил:
— Клэр, ты точно хочешь, чтобы я остался рядом?
Я прижала его ладонь к своей щеке.
— Я хочу, чтобы ты перестал стоять за дверью, Джона.
Он улыбнулся, и на старом свадебном торте дрогнула маленькая сахарная фигурка.
Пропустили начало?
