Я пришла заложить последнее украшение покойной матери, но после одной фразы герцога хозяин лавки резко побледнел

В тот день хозяин ломбарда заявил, что моя жизнь стоит двадцать песо, и я уже протянула ему материнское ожерелье, когда за спиной раздался знакомый голос.

— Уберите деньги, дон Ансельмо.

Я сжала пальцы на бархатной подушечке. Под штопаными перчатками руки не чувствовали холода сапфиров. За окном, на улице близ Кафедрального собора, полдень звонил колоколами, телеги гремели по камню, а торговцы кричали так, будто в городе не существовало ни вдов, ни долгов, ни голода.

— Вы вмешиваетесь в чужую сделку, ваше сиятельство, — проворчал хозяин.

Я обернулась.

Рафаэль де Мендоса стоял у входа в мокром от мороси плаще. Его лицо почти не изменилось за десять лет, но теперь в нём появилась тяжёлая сдержанность, которой раньше не было. Я помнила его другим: молодым, насмешливым, с книгой под мышкой и словами, которые он никогда не решался произнести.

— Это не сделка, — сказал он. — Это грабёж.

Дон Ансельмо перестал улыбаться.

— Ожерелье принадлежит вдове, оставшейся без средств. Я предложил ей ровно столько, сколько оно стоит.

— Оно стоит не меньше ста песо.

Я сама не ожидала, что заговорю так резко.

Рафаэль посмотрел на меня. Не на сапфиры, не на потёртый подол моего траурного платья, а прямо в лицо. От этого стало ещё невыносимее.

— Тогда позвольте мне найти честного оценщика, — произнёс он.

— Мой хозяин комнаты не станет ждать оценщика.

Слова вырвались громче, чем я хотела. В лавке стало тесно. Дон Ансельмо принялся перебирать бумаги, будто не слышал, как у меня рушится последняя опора.

Восемь месяцев назад мой муж Томас погиб, когда его экипаж перевернулся на дороге в Пуэблу. После похорон ко мне явились портные, торговцы вином, ростовщики и люди, которых я никогда не видела. Каждый держал расписку. Каждый утверждал, что Томас был должен именно ему.

Я продала мебель, серебряную посуду, свадебное платье и даже медный подсвечник, который принадлежал моей матери. Но бумаги не заканчивались.

— Ваша семья не помогла вам? — спросил Рафаэль, когда мы вышли под мелкий дождь.

— Сестра Томаса посоветовала мне молиться. Потом попросила больше ей не писать.

Он сжал кулаки.

У угла нас ждал его экипаж. Я хотела отказаться, но промокшая лента на моей шляпе уже прилипла к щеке.

— Я не нуждаюсь в жалости, — сказала я.

— Я и не предлагаю жалость. Я предлагаю сухое место.

— Вы всё так же не умеете говорить любезно, не превращая просьбу в приказ.

На его губах дрогнула тень прежней улыбки.

— Тогда я прошу вас, Беатрис.

В моей комнате близ Ла-Мерсед стояли кровать, табурет и разбитый таз. На столе лежал кусок хлеба, завёрнутый в полотенце. Рафаэль снял плащ и укрыл им мои плечи.

— Моя тётя Мерседес живёт со мной, — сказал он. — В доме есть свободные комнаты. Вы поживёте под её присмотром, пока мы разберём ваши счета.

— Я не стану вашей благодарной любовницей.

Он побледнел, но взгляда не отвёл.

— Я не просил вас об этом.

Я хотела ответить, однако меня пробрала такая дрожь, что зубы стукнули. Рафаэль заметил это и отвернулся, словно боялся выдать собственную боль.

А потом снизу раздался резкий стук.

Кто-то поднялся по лестнице и выкрикнул моё имя.

Рафаэль шагнул к двери, а я увидела, как в его руке блеснула печатка с гербом Мендосы. За дверью незнакомец сказал, что принёс последнюю расписку Томаса, и Рафаэль уже потянулся к задвижке…

ЧАСТЬ 2

Рафаэль уже потянулся к задвижке, когда я схватила его за рукав.

— Не открывайте.

— Вы знаете, кто там?

— Нет. Именно поэтому и не открывайте.

Внизу снова ударили. Дерево дрогнуло, с потолка посыпалась известка. Я почувствовала запах мокрой кожи и табака — такой же стоял в комнате одного из кредиторов, приходившего ко мне неделю назад.

Рафаэль посмотрел на меня внимательнее.

— Он уже приходил?

— Трижды. Требовал, чтобы я подписала передачу комнаты и всего, что осталось у меня. Говорил, что если я откажусь, меня выставят на улицу до заката.

— Вы не подписали?

— Я умею читать, ваше сиятельство.

Он едва заметно опустил глаза. Я вдруг вспомнила, как десять лет назад обвиняла его в высокомерии, а он молча дал мне книгу, которую я хотела купить, но не могла себе позволить. Я тогда решила, что это случайность. Теперь не была уверена ни в чём.

Внизу хлопнула дверь, послышались шаги. Рафаэль велел мне собрать самые важные вещи. У меня их оказалось так мало, что всё поместилось в полотняную сумку: две рубашки, молитвенник и портрет матери без рамки.

— А ожерелье? — спросил он.

— Оно осталось у дон Ансельмо.

— Я заплачу ему, но не позволю продать.

— Я не хочу быть вам должна.

— Тогда считайте это займом.

— Из жалости?

— Из уважения.

От этого ответа у меня перехватило дыхание сильнее, чем от холода.

Через десять минут мы уже ехали к дому Мендосы. Дождь бил по стеклу, колёса скользили на мостовой. Рафаэль сидел напротив, держа в руке мою сумку, будто она была чем-то драгоценным.

— Кто такой Томас на самом деле? — спросил он.

— Мой муж.

— Я спрашиваю не об этом.

Я отвернулась к окну.

Томас не был чудовищем. Он умел смеяться, красиво танцевал и мог одним рассказом рассмешить весь стол. Но после свадьбы у него появилась привычка запирать ящик письменного стола. Иногда он возвращался под утро, пахнущий коньяком и конюшней. Когда я спрашивала о долгах, он целовал меня в лоб и говорил, что мужчины сами решают мужские дела.

За месяц до смерти он впервые испугался.

— Если со мной что-нибудь случится, не подписывай ничего, — сказал он.

Я решила, что это пьяная бессмыслица.

— Почему вы не рассказали мне раньше? — спросил Рафаэль.

— Потому что вы десять лет не находили повода заговорить со мной.

Экипаж резко остановился у дома герцога. У крыльца нас встретила тётя Мерседес — маленькая женщина с серебряными ножницами на цепочке у пояса.

— Она останется у нас, — сказал Рафаэль.

— Я вижу, — ответила тётя. — Но кто заставил её так дрожать: дождь или ты?

Я невольно улыбнулась. Это была первая улыбка за много месяцев.

В библиотеке Рафаэль разложил передо мной бумаги, полученные от кредиторов. Чернила на расписках были разными, но подпись Томаса казалась одинаковой до последнего изгиба.

— Он подписывал все эти документы? — спросил Рафаэль.

— Не знаю.

— А печать?

Я указала на маленький красный оттиск.

— У Томаса была такая же. Но после его смерти печать исчезла.

Рафаэль долго смотрел на листы, потом резко поднялся.

— Среди этих бумаг есть одна, которой не должно существовать.

— Какая?

Он не ответил. В дверь постучали. На пороге стоял старый управляющий Мендосы, дон Матео, с промокшей шляпой в руках.

— Ваше сиятельство, — сказал он, — я нашёл человека, который вёл счета Томаса Вильясеньора. Но он согласился говорить только сегодня ночью и только с госпожой Беатрис.

— Почему со мной? — спросила я.

Дон Матео побледнел.

— Потому что он сказал: ваш муж оставил вам не долг, а предупреждение. И если мы опоздаем, тот, кто его подделал, уничтожит последнюю страницу…

ЧАСТЬ 3

— Кто его подделал? — спросила я.

Дон Матео закрыл дверь библиотеки и только тогда ответил:

— Я не знаю. Но человек, который знает, живёт у старой водяной мельницы за Сан-Анхелем.

Была почти полночь, когда мы приехали туда. Луна пряталась за облаками, колёса вязли в грязи, а мельничное колесо скрипело так, будто кто-то медленно точил нож. Внутри пахло мукой, сырой древесиной и лекарственными травами.

На лавке сидела седая женщина.

— Госпожа Беатрис? — спросила она.

— Да.

— Меня зовут Хасинта. Я вела счета в конторе вашего мужа.

Рафаэль шагнул вперёд.

— Почему вы исчезли после его смерти?

Хасинта сжала треснувшую чашку.

— Потому что мне велели молчать. А потом пришли люди, которые искали книгу.

— Какую книгу? — спросила я.

Она достала из-под скамьи тетрадь, обёрнутую в масляную ткань. На корешке темнела вышитая буква «В».

— Томас вёл двойные записи, — сказала Хасинта. — В одной книге были настоящие долги, в другой — суммы, которые требовал дон Алонсо де Мендоса.

Рафаэль побледнел.

— Мой двоюродный брат?

— Он проиграл в карты больше тысячи песо. Томас отказался покрывать его долги. Тогда дон Алонсо заставил его подписать бумаги на виноградник Санта-Клара.

Я почувствовала, как пол качнулся под ногами.

— У Томаса был виноградник?

— Ваше приданое, госпожа. Земля была записана на вас ещё до свадьбы. Но в реестре появилась другая подпись.

Хасинта раскрыла тетрадь. Рядом с каждой распиской стояли даты и суммы. Большая часть долгов была выдумана. Настоящими оказались только три небольших платежа. Остальное составляли записи о деньгах, которые Алонсо брал у кредиторов под имя Томаса.

— Почему мой муж не рассказал мне? — прошептала я.

— Он собирался. В ночь перед поездкой пришёл ко мне и попросил сохранить последнюю страницу. Он сказал, что если погибнет, вы должны узнать: он пытался вернуть землю.

— Пытался? — Рафаэль взял страницу дрожащими пальцами.

— Он подписал признание, что все остальные расписки поддельны. Но вернуть землю не успел.

Вдруг снаружи хрустнула ветка.

Рафаэль погасил лампу. Мы услышали лошадей и приглушённый голос.

— Они нашли нас, — прошептала Хасинта.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Алонсо в дорожном плаще, а за ним — дон Ансельмо.

— Какая трогательная встреча, — сказал Алонсо. — Беатрис, вы опять позволяете герцогу решать за вас?

— Это вы подделали мою подпись? — спросила я.

Он усмехнулся.

— Подпись? Я всего лишь исправил ошибку, которую Томас совершил, женившись на женщине без состояния.

Рафаэль ударил ладонью по столу.

— Ты украл её землю.

— Я спас семейное имя. Если бы мой отец узнал, что его сын отдаёт имущество вдове игрока, он бы проклял нас обоих.

Хасинта поднялась и показала страницу.

— Здесь стоят ваши распоряжения, дон Алонсо. С датами, суммами и именами свидетелей.

Улыбка исчезла с его лица.

Рафаэль посмотрел на меня.

— Беатрис, я верну вам Санта-Клару. Даже если придётся отдать всё, что оставил мне отец.

Я не успела ответить. В дверях появился запыхавшийся слуга с телеграммой в руке.

— Ваше сиятельство, срочно из Веракруса. Корабль до Гаваны уходит на рассвете. И дон Алонсо уже забронировал место на нём…