ЧАСТЬ 4
…Телефон продолжал вибрировать в руке Марты.
Один раз.
Второй.
Третий.
Виктор бросился к выходу, но у лифта его остановили двое сотрудников прокуратуры.
— Господин Лейн, вы задержаны до предъявления обвинений, — сказал один из них.
— Вы не понимаете, кто я! — выкрикнул Виктор.
— Теперь понимаем.
Эмили не двинулась с места.
Она смотрела на отца, потом на меня, словно пыталась найти в моём лице прежнего человека, который всегда решал её проблемы.
— Итан, скажи им, что я ничего не знала.
Я посмотрел на неё.
— Ты слышала записи.
— Я не знала, что он угрожал Брин.
— Но знала, что деньги проходили через твои счета?
Она сжала ремешок сумки. На белой коже остался красный след.
— Он сказал, что это временно.
— И ты поверила?
Эмили заплакала.
Раньше я бы обнял её, вызвал адвоката и заставил кого-нибудь исчезнуть из её жизни. Так я поступал всегда: закрывал двери, стирал следы, покупал молчание.
Но теперь за одной дверью лежала Брин.
А за другой стояла моя дочь.
Марта протянула мне телефон.
— Мы перехватили звонок. Послушайте.
Она включила громкую связь.
— Девочка родилась? — спросил незнакомый мужчина.
— Да, — ответил Виктор на записи, сделанной час назад.
— Тогда заберите документы и ребёнка. Девушку можно оставить врачам.
— А Итан?
— Итан будет занят спасением собственной шкуры.
Запись оборвалась.
Виктор перестал сопротивляться.
Я повернулся к Марте.
— Кто этот человек?
— Мы узнаем. Ваши показания помогут.
— А если я откажусь?
— Тогда они найдут других свидетелей. Но ваша дочь всё равно останется без защиты.
Я кивнул.
— Я расскажу всё.
Марта включила диктофон.
Я начал говорить.
О счетах.
О клубах.
О людях, которым я отдавал приказы.
О том, как годами называл страх защитой и думал, что деньги делают меня сильнее. Каждый факт ложился на стол тяжёлым камнем.
Эмили слушала, опустив голову.
Виктор впервые слышал собственные слова со стороны — те самые, что произнёс на записи Брин.
— Ты думаешь, он выберет тебя? Итан выберет власть.
Марта включила запись ещё раз.
Виктор закрыл глаза.
— Это не я, — пробормотал он.
— Ваш голос, — сказала Марта.
— Можно подделать голос.
— Не вашу подпись на переводе.
Он посмотрел на меня.
— Итан, мы можем всё исправить. Ты знаешь, как это работает. Назовёшь сумму — и все разойдутся.
— Я больше не покупаю чужое молчание.
— Ты погубишь себя.
— Возможно.
Я взглянул на дверь операционной.
— Но я уже погубил женщину, которая любила меня. Второй раз не стану.
Через сорок минут хирург вышел.
На его маске осталась тёмная полоска крови.
— Мать жива. Девочка тоже. Брин пока без сознания, но переливание прошло успешно.
Я прислонился к стене.
Колени подогнулись, и Ройс успел подхватить меня за плечо.
— Можно к ним? — спросил я.
— Ненадолго.
В палате пахло лекарствами и горячим металлом от аппаратов. Брин лежала неподвижно, с прозрачной трубкой под носом. На соседней крошечной кроватке спала девочка, завёрнутая в белое одеяло.
У неё был маленький морщинистый кулак.
Я боялся прикоснуться.
— Она ваша дочь, — сказала медсестра.
— Я знаю.
— Вы хотите взять её?
Я протянул руки.
Девочка зашевелилась и ухватилась за мой палец.
В этот момент Брин открыла глаза.
— Ты пришёл слишком поздно, — прошептала она.
— Знаю.
— Не забирай её.
— Не заберу.
— Не превращай её жизнь в одну из своих сделок.
Я наклонился к ней.
— Я отдам все показания. Закрою клубы. Найду для вас безопасное место. Но решать будешь ты.
Брин долго смотрела на меня.
— А если я больше не поверю тебе?
— Тогда я буду доказывать не словами.
Она снова закрыла глаза.
В ту ночь я впервые не стал звонить адвокату.
Я позвонил бухгалтеру и приказал открыть все счета следствию. Через час мой главный юрист отказался представлять меня.
— Я не буду подписывать признание, которое уничтожит компанию, — сказал он.
— Тогда уходи.
— Ты понимаешь, что останешься без денег?
— Да.
— Без охраны?
— Да.
— Без имени?
Я посмотрел на Брин через стекло палаты.
— Имя у меня было. Человека не было.
К утру обыскали все мои клубы.
К полудню закрыли три счета.
К вечеру газеты написали, что Итан Кроу сотрудничает со следствием и передаёт прокуратуре материалы о преступной сети, которую сам же годами возглавлял.
Я не спорил.
Через неделю Виктор заключил сделку со следствием, но это не спасло его от обвинений в угрозах, вымогательстве и организации похищения документов.
Эмили признала, что знала о переводах.
Она не была чудовищем.
Но и невинной не была.
Её отпустили под подписку, а потом суд назначил ей общественные работы и запретил приближаться к Брин.
Я не радовался этому.
Я просто перестал спасать её от последствий её выбора.
Самым тяжёлым оказалось не потерять деньги.
Самым тяжёлым было вернуться в квартиру над клубом, где всё началось.
Комната Брин стояла пустой.
На подоконнике лежала чашка с засохшим коричным воском внутри. В шкафу остался один деревянный крючок, на котором раньше висел её шарф.
А на полу у двери я нашёл бронзовый ключик на медном шнурке.
Брин потеряла его, когда врачи перевозили её в палату.
Я поднял ключ и долго держал его в ладони.
Когда-то мне казалось, что это ключ от квартиры.
Теперь я понял: она носила его как последнюю надежду, что дверь однажды откроется не передо мной, а для неё.
Через три месяца Брин выписали.
Она переехала в небольшой город у реки, где никто не знал моего имени. Я оплатил ей только юридическую защиту и медицинские счета, а все остальные деньги перевёл на отдельный счёт, доступ к которому имела только она.
Сначала она не позволяла мне видеться с дочерью без её присутствия.
Я не спорил.
Я приезжал по субботам на старом автобусе, потому что от машины отказался. Работал консультантом в благотворительном центре, помогавшем женщинам, которые пытались вырваться из опасных семей.
Я учился заполнять документы.
Мыл полы.
Покупал подгузники по акции.
Однажды зимой моя дочь, которую Брин назвала Эллой, нарисовала меня на листе бумаги. У человечка были огромные руки и смешные жёлтые ботинки.
— Это ты, — сказала Элла.
— Почему у меня такие большие руки?
— Чтобы держать меня, когда я падаю.
Я отвернулся к окну.
За стеклом шёл первый снег.
Брин стояла у плиты и помешивала суп. На её запястье остался тонкий шрам после операции.
— Она больше не боится падать, — сказала Брин.
— А я боюсь.
— Чего?
— Что однажды ты скажешь мне уйти.
Брин выключила огонь.
— Итан, я уже говорила.
— Я помню.
— Но ты всё равно приезжаешь.
— Только если ты разрешаешь.
Она посмотрела на меня и впервые слегка улыбнулась.
— Тогда сегодня разрешаю.
Прошло ещё полгода.
Суд закончился без моего присутствия: я признал вину по финансовым преступлениям, получил условный срок и пожизненный запрет руководить клубами и компаниями, связанными с азартными играми.
Мои бывшие владения продали.
Деньги пошли на компенсации людям, которых обманула сеть.
Я не стал бедным.
Но впервые стал свободным.
Однажды вечером на мой новый телефон пришло сообщение от Эмили.
«Я уезжаю. Если ты когда-нибудь захочешь поговорить о нас, я всё ещё помню, каким ты был до Брин».
Я прочитал его дважды.
Потом написал:
«Я тоже помню. Но возвращаться к тому человеку не хочу».
Эмили ответила почти сразу:
«Ты думаешь, Брин простила тебя?»
Я посмотрел на Эллу. Она сидела на ковре и строила башню из деревянных кубиков.
— Нет, — сказал я вслух.
И удалил сообщение, не отправив ответа.
В тот вечер Элла заснула у меня на руках.
Я аккуратно отнёс её в комнату и положил рядом с кроваткой бронзовый ключик на медном шнурке. Брин разрешила мне оставить его у себя, но только до тех пор, пока я не забуду, что он значит.
Я не забыл.
За окном шёл снег, а Элла дышала ровно и спокойно.
Я закрыл дверь, но не запер её.
На этот раз — навсегда.
Пропустили начало?
