ЧАСТЬ 4
…Элена не дала мне ответить на сообщение.
— Сохраните его, — сказала она. — Ничего не удаляйте.
— Он правда может навредить Нику?
— Может попытаться. Но теперь каждое его слово работает против него.
Она переслала сообщение на служебный адрес, распечатала его и прикрепила к делу. Принтер зажужжал, выплюнув лист с короткой угрозой посреди белой страницы.
Я смотрела на неё и впервые за много лет не чувствовала себя беспомощной.
Телефон зазвонил снова.
На экране было имя Ричарда.
— Не отвечайте, — посоветовал адвокат банка, который вошёл в кабинет вслед за Эленой.
— Я хочу услышать его.
— Маргарет…
— Пять лет я слышала только то, что он хотел мне сказать. Сегодня я хочу услышать правду.
Я нажала кнопку ответа и включила громкую связь.
— Ты совсем сошла с ума? — сразу выпалил Ричард. — Кто дал тебе право трогать этот счёт?
Я закрыла глаза.
Вот оно. Не «как ты». Не «тебе нужна помощь». Только право.
— Моё право указано в документах, — сказала я.
— Эти деньги были временной договорённостью.
— Ты сказал мне, что там три тысячи.
— Я сказал то, что должен был сказать.
В кабинете стало тихо.
Я услышала собственное дыхание и слабое потрескивание динамика.
— Повтори, — попросила я.
— Не прикидывайся жертвой, Маргарет. Ты сама отказалась от всего при разводе.
Элена быстро подняла палец к губам. Адвокат включил запись.
Ричард продолжал:
— Ты была слишком гордой, чтобы проверить карту. Я знал, что ты не придёшь. А теперь хочешь забрать деньги, которые я сохранил для себя?
Я почувствовала, как по спине прошёл холод.
— Для себя? — спросила я.
— Я заработал их.
— На нашем доме?
Он замолчал.
— На мастерской, которую ты называл банкротом?
— Не начинай.
— На деньгах, которые я вкладывала в неё тридцать лет?
— Ты даже не понимаешь, о чём говоришь.
— Зато теперь поймёт следователь.
На другом конце раздался резкий вдох.
— Ты не посмеешь.
— Я уже посмела прийти в банк.
После этого он впервые замолчал так надолго, что я услышала тиканье настенных часов.
— Маргарет, давай спокойно поговорим.
— Мы разговаривали спокойно пять лет назад. Ты назвал подачку подарком и отправил меня в комнату над прачечной.
— Я не обязан был содержать тебя после развода.
— Нет. Но ты был обязан не красть мою долю.
Элена отключила запись только после того, как Ричард начал кричать.
Через двадцать минут его адвокат позвонил снова, но уже не для угроз.
— Мистер Коул предлагает вернуть вам сто тысяч, если вы подпишете соглашение о конфиденциальности, — сказал Бэрроу.
— Нет.
— Маргарет, это разумное предложение.
— Разумным было бы вернуть всё.
— Тогда дело пойдёт в суд.
— Пусть идёт.
Он помолчал.
— Я больше не могу вас представлять.
— Почему?
— Потому что мой клиент скрыл от меня нотариальное распоряжение и использовал поддельную доверенность. Я не буду участвовать в этом.
Впервые за весь день мне стало жаль не Ричарда, а этого уставшего человека, который слишком поздно понял, кому служил.
Вечером полиция приехала в квартиру Ричарда. Я узнала об этом от Ника.
Мы встретились в маленьком кафе рядом с вокзалом. На столе стояла чашка с треснувшей ручкой, а за окном мокрый снег лип к стеклу.
— Мам, прости, — сказал Ник.
— За что?
— Я подписал бумаги. Я должен был прочитать.
— Тебе было двадцать два. Он был твоим отцом и говорил, что это пустяк.
— Я мог спросить тебя.
— А я могла спросить сама. Но мы оба доверяли человеку, который этого не заслуживал.
Он взял меня за руку.
— Он отправил моему начальнику письмо. Там были обвинения, но после звонка следователя всё отменили.
Я кивнула.
— Ричард хотел, чтобы ты испугался и заставил меня отступить.
— Не получилось.
— Нет.
Через три дня банк перевёл деньги на новый счёт. Я держала распечатку в руках, но не чувствовала восторга. На ней были цифры, способные изменить жизнь, однако они не могли вернуть годы, проведённые в голоде и страхе.
Самым тяжёлым оказалось войти в пустую комнату над прачечной.
На подоконнике лежала моя медная брошь. Я сняла её с пальто утром и забыла убрать. Маленький кленовый лист потемнел у краёв, а сломанная застёжка всё ещё держалась на тонкой булавке.
Я упаковала вещи в две коробки.
Чай.
Три чашки.
Старое одеяло.
И коробку из-под печенья, где пять лет лежала карта Ричарда.
Я не выбросила её. Не потому, что хотела помнить его. Просто это был последний предмет, который он оставил мне, думая, что вместе с ним оставляет власть.
Через месяц Ричарду предъявили обвинения в мошенничестве, подделке документов и сокрытии имущества. Суд ещё не закончился, но его счета заморозили, а мастерскую передали временному управляющему.
Я не ходила на каждое заседание.
Мне больше не нужно было смотреть, как он теряет всё.
Достаточно было знать, что я больше не обязана спасать его от последствий.
Через два месяца я переехала в небольшой городок у озера. Сняла светлую квартиру на первом этаже, где по утрам пахло хлебом из соседней пекарни.
Я устроилась в библиотеку.
Три дня в неделю я расставляла книги, записывала новых читателей и помогала детям выбирать истории на вечер. Маленькая девочка по имени Молли однажды принесла мне рисунок: дом с жёлтыми окнами, дерево и женщину с медным листиком на груди.
— Это вы, мисс Маргарет, — сказала она.
— Почему у меня такое большое сердце?
— Потому что оно видно издалека.
Я прикрепила рисунок над рабочим столом.
Лечение помогло. Я всё ещё быстро уставала, но больше не просыпалась ночью от страха перед неоплаченным счётом.
Лиза приезжала по субботам и привозила пирог. Ник починил мне старое кресло. Мы часто молчали за кухонным столом, и это молчание было добрым.
Однажды в ноябре выпал первый снег.
Я стояла у окна с кружкой чая и смотрела, как белые хлопья ложатся на перила. На телефон пришло сообщение.
«Я подписал документы. Давай встретимся. Я могу всё объяснить».
Через минуту пришло второе.
«Ты ведь не хочешь, чтобы дети думали о тебе плохо».
Я перечитала оба сообщения и не почувствовала ни злости, ни желания ответить.
Только усталость, похожую на ту, что проходит после долгой болезни.
Я написала:
«Мне больше нечего с тобой объяснять. Все разговоры теперь будут проходить через законных представителей. Не приезжай».
Потом заблокировала его номер.
На кухонном столе лежала медная брошь. Я отнесла её в мастерскую, и мастер поставил новую застёжку. Теперь кленовый лист держался крепко.
В тот вечер я приколола брошь к шерстяному пальто и вышла на улицу.
Снег падал на тротуар, на крышу библиотеки, на мои волосы.
Я шла медленно, но впервые не оглядывалась.
Ричард оставил мне карту, думая, что оставляет приговор.
А я сохранила только маленький медный лист.
Он больше не напоминал мне о нём.
Он напоминал мне, что я всё-таки дошла до весны.
Пропустили начало?
