ЧАСТЬ 4
…В ту же ночь Виктор позвонил семь раз.
Сначала на мой телефон.
Потом Уоррену.
Потом Анне, чей номер он каким-то образом достал из больничной записи.
Она показала мне экран и спросила:
— Ответить?
— Нет.
— Он оставляет голосовые сообщения.
— Сохрани все.
В первом сообщении Виктор говорил спокойно. Почти заботливо.
— Элиас, произошла ошибка. Марго нервничала, а ты был под лекарствами. Не делай поспешных выводов.
Во втором голос стал жёстче.
— Ты не понимаешь, что потеряешь, если начнёшь войну с собственной семьёй.
В третьем он замолчал на несколько секунд, а потом произнёс:
— У тебя осталось меньше суток, чтобы подписать отказ.
Уоррен приехал в больницу в шесть утра. Он поставил на подоконник бумажный стакан с чёрным кофе и достал из портфеля папку.
— Я больше не могу быть твоим единственным адвокатом, — сказал он.
— Почему?
— Потому что Виктор купил двух моих партнёров и попытался купить меня. Я отказался. Теперь они угрожают отозвать лицензию фирмы.
— Ты уходишь?
— Нет. Я ухожу из фирмы.
Он положил передо мной заявление об отставке.
— С этого момента я работаю на тебя лично.
Анна стояла у окна и смотрела, как над городом светлеет небо. На стекле дрожали капли вчерашнего дождя.
— Следователь звонил, — сказала она. — Фургон Виктора нашли у старого склада. Внутри обнаружили шприцы, упаковку от препарата и одежду, которую он носил на кладбище.
Я закрыл глаза.
Передо мной снова возникла рука Марго, нажимающая кнопку замка.
Не выстрел.
Не грязь.
Именно этот маленький щелчок.
Он говорил правду лучше всех признаний.
В десять утра меня перевезли в охраняемую палату. Там стоял телевизор, который никто не включал, и кресло с обивкой цвета песка. Анна принесла мне завтрак, но я не смог съесть больше двух ложек овсянки.
— Ты должна уйти домой, — сказал я.
— Я уже дома не была двадцать часов.
— У тебя есть причина оставаться?
Она посмотрела на меня внимательно.
— Есть. Я хочу услышать, что было в сейфе.
Ключ подошёл к маленькому замку внутри медного компаса. Когда я повернул его, крышка отошла, открыв узкую полость. Внутри лежала тонкая плёнка для диктофона и крошечная записка моего отца.
«Элиас, если ты читаешь это, значит, рядом с тобой человек, которому нельзя доверять. Не ищи того, кто сильнее. Ищи того, кто первым испугается правды».
Уоррен включил старый диктофон, найденный в сейфе отца. Голос Сальваторе звучал хрипло, но уверенно.
— Виктор не наследник. Я оставил ему роль управляющего только на случай моей смерти, но окончательное право принадлежит Элиасу. Все счета, доли и документы хранятся в сейфе под портовым архивом. Доступ открывает медный компас.
Я почувствовал, как по спине прошёл холод.
Виктор не получил ничего.
Он подделал бумаги, потому что знал: если я подпишу отказ, никто не станет проверять старые записи. Марго помогала ему не ради любви и даже не ради свободы. Она хотела долю в компании, которую мой отец никогда не собирался ей отдавать.
— Слушай дальше, — прошептала Анна.
Диктофон щёлкнул.
— И ещё. Если со мной что-то случится, передайте копию аудиозаписи следователю Томасу Кину. Он единственный человек в городе, которому я доверяю.
Уоррен резко поднял голову.
— Кин? Он сейчас руководит расследованием.
— Значит, отец знал, что всё это однажды случится.
К полудню полиция получила полный архив. На плёнке были имена чиновников, номера счетов и записи разговоров Виктора с теми, кто помогал ему подделывать документы. Следователь Кин приехал лично.
— Элиас, мы можем взять Виктора сегодня.
Я посмотрел на Анну.
Она ничего не советовала.
Просто стояла рядом.
— Берите, — сказал я.
Через час Виктора задержали у частного причала. Он пытался уехать на катере, но забыл, что течение отливное. Лодка застряла в иле между сваями.
Когда его привели в комнату для допросов, на столе уже стоял экран с записью из фургона.
Виктор сначала улыбался.
— Это не моя машина.
Следователь включил запись.
— Он всё равно поедет на кладбище.
Улыбка исчезла.
— Это вы слышите? — спросил Кин.
Виктор отвернулся.
— Я был под давлением.
— Чьим?
Кин перемотал запись.
— Ты сказала, что он будет сонным.
Виктор смотрел на экран, и его лицо медленно серело. Он слышал собственный голос со стороны — без уверенности, без власти, без привычной защиты. Впервые он понял: слова нельзя забрать обратно, если они уже записаны.
— Вы сами всё сказали, — произнёс Кин.
Виктор опустил голову.
Марго признала вину через три недели. Суд ещё продолжался, но она больше не приходила ко мне. Её адвокат однажды попросил разрешения на встречу.
Я отказался.
Не из мести.
Я просто больше не хотел быть местом, куда она приносит свои последствия.
В старом доме отца я нашёл пустую комнату на втором этаже. Когда-то там хранились мои детские вещи. Теперь осталась только фотография, приколотая к доске: я, отец и Виктор у порта. У фотографии был загнутый угол, а рядом лежал мой медный компас в открытом виде.
Я забрал его.
Оставлять прошлому вещи, которые оно использовало против тебя, оказалось странно трудно.
Через два месяца я начал работать в фонде помощи пострадавшим от огнестрельных ранений. Это была не работа, которую выбрал бы прежний Элиас. Там пахло супом, стиральным порошком и мокрыми куртками. Люди не замолкали, когда я входил. Никто не спрашивал, сколько у меня складов и кто кому должен.
Анна стала приходить по четвергам.
Иногда мы говорили о пациентах.
Иногда — о её брате, похороненном на том же кладбище.
Однажды она принесла мне рисунок своего племянника. На нём были два человечка, соединённые огромным жёлтым мостом.
— Это ты и я? — спросил я.
— Нет. Это мост, — ответила Анна. — Но мальчик утверждает, что мосту нужен кто-то, кто не боится переходить.
Я улыбнулся.
В январе выпал первый снег. Я сидел у окна фонда, раскладывая документы для новых жильцов, когда пришло сообщение от Марго.
«Я знаю, что не заслуживаю ответа. Но если в тебе осталось хоть немного того человека, которого я любила, позволь мне объясниться лично».
Я перечитал сообщение один раз.
Потом написал:
«Я не тот человек, которого ты оставила у ворот. И объяснять мне больше нечего».
Я удалил переписку.
Анна вошла с двумя стаканами какао.
— Тяжёлый день?
— Нет. Обычный.
Она поставила стакан рядом с моей рукой.
— Это хорошо.
Я посмотрел на медный компас, лежавший на столе. На его крышке блестели следы от пальцев. Раньше я думал, что отец оставил мне направление. Теперь понял: он оставил мне возможность самому решить, куда идти.
За окном снег покрывал тротуар, машины и старые следы шин.
Я закрыл компас.
И впервые в жизни не стал оглядываться.
Пропустили начало?
