ЧАСТЬ 4

— Приезжай один, иначе Блайт станет следующей»…

Я смотрел на фотографию, пока буквы не начали расплываться.

Прескотт вырвал телефон у меня из руки.

— Это ловушка.

— Я знаю.

— Тогда вы не поедете.

— Мой сын у них.

— И дочь здесь. Они хотят, чтобы вы бросились к одному ребёнку и оставили второго без защиты.

Елена подошла к окну. Внизу, у гаража, мигнули фары чёрного внедорожника.

— Они уже внутри системы, — сказала она. — Но не внутри дома.

Прескотт быстро отдавал распоряжения охране. Двое людей заблокировали подземный выезд, ещё двое поднялись к детской комнате. Он связался с частной клиникой, которую не знали ни Йейтс, ни Рейн, и приказал подготовить вертолёт.

Я набрал номер больницы.

— Это Лоусон Мерсер. Немедленно прекратите любые распоряжения доктора Йейтса относительно моего сына.

— Господин Мерсер, он является лечащим врачом.

— Теперь нет. Он отстранён.

— Нам потребуется письменное подтверждение.

— Оно будет у вас через тридцать секунд.

Прескотт уже передавал в больницу приказ, заверенный моим адвокатом. Через минуту дежурная сообщила, что Джону остановили перед самым переводом.

Но затем в трубке послышался шум.

— Господин Мерсер, — сказала медсестра, — доктор Йейтс забрал карту и покинул отделение. Он утверждает, что действует по распоряжению попечительского совета фонда.

Я почувствовал, как внутри поднимается ледяная ярость.

— Удерживайте моего сына. Я еду.

— Мы не можем задерживать врача без полиции.

— Тогда вызывайте полицию.

— Полиция уже приехала. Их вызвал доктор Йейтс.

Прескотт тихо выругался.

— Он пытается выставить вас человеком, который похитил собственного ребёнка.

Я посмотрел на Елену.

— А Рейн где?

Она кивнула на экран старого сервера.

— Здесь есть журнал переводов. Женевьева оставила не только запись.

Мы открыли папку, спрятанную за несколькими слоями шифрования. В ней были счета, договоры, копии медицинских протоколов и видеозапись из лаборатории.

На записи стоял Виктор Рейн.

Он разговаривал с доктором Йейтсом в белом халате. Между ними лежали две папки с фотографиями эмбрионов.

— Когда дети заболеют, — говорил Рейн, — Лоусон оплатит всё. Он не умеет отказывать детям.

— А если Женевьева узнает? — спросил Йейтс.

— Тогда её машина потеряет управление.

Я услышал собственный вдох.

Прескотт включил звук громче.

— Ты уверен, что она погибнет сразу? — спросил Йейтс.

— На мокрой дороге никто не станет искать следы вмешательства. А если она успеет что-то рассказать, у нас останется доступ к её телефону.

Запись закончилась на моём лице, отражённом в чёрном экране.

Я слышал эти слова несколько раз, но понял их только теперь.

«Её машина потеряет управление».

Рейн произнёс это сам.

Не слухи. Не догадка. Не чужая версия.

Его голос.

Прескотт отправил копию записи в полицию, прокуратуру штата и федеральное следственное управление. Затем он позвонил адвокату Рейна.

— Виктор Рейн больше не является вашим клиентом, — сказал тот после короткого разговора. — Я получил документы. И не собираюсь защищать человека, который сознательно участвовал в убийстве и покушении на детей.

Через три минуты телефон зазвонил снова.

На этот раз звонил сам Рейн.

Я ответил.

— Лоусон, ты совершаешь ошибку.

— Где Джона?

— Ты не понимаешь, с кем связался.

— Где мой сын?

— У тебя есть деньги, имя и охрана, но ты всё равно останешься один. Женевьева это поняла слишком поздно.

Я закрыл глаза.

— Ты убил её.

В трубке стало тихо.

— Она сама выбрала дорогу.

Его голос записывался на сервере. Прескотт поднял палец, показывая, что запись идёт.

— Ты сделал это с детьми? — спросил я.

— Я дал тебе возможность сохранить их. Ты должен был подписать документы и передать управление фондом.

— Ты отравлял лечение?

— Не драматизируй. Им требовалась болезнь, чтобы схема продолжалась.

Я сжал телефон так сильно, что заболела ладонь.

— Что ты ввёл Джоне сегодня?

— Временный подавитель. Он переживёт ночь, если ты приедешь один.

— А если нет?

— Тогда его кровь станет ещё одним медицинским показателем.

Он отключился.

Через двадцать минут мы были в больнице. Полиция уже перекрыла вход, а двое сотрудников пытались задержать Йейтса в служебном коридоре. Он кричал, что я похищаю ребёнка и уничтожаю медицинские доказательства.

— Вы сами слышали запись, — сказал я.

— Это монтаж! — закричал он.

Елена вышла вперёд.

— Я работала в клинике «Северная звезда». Я видела ваши подписи на протоколах.

Йейтс посмотрел на неё и замолчал.

Это был первый раз, когда он понял: тайна закончилась.

Джону вывезли через запасной вход. Он был без сознания, с прозрачной трубкой под носом, но сердце билось. Блайт везли рядом, укрытую одеялом с маленькими жёлтыми звёздами.

В частной клинике врачи немедленно сменили лечение. Анализы подтвердили: в крови Джоны находился препарат, который подавлял восстановление костного мозга. Его вводили малыми дозами, чтобы симптомы выглядели естественным ухудшением болезни.

Блайт получила тот же препарат, но в меньшем количестве.

Три дня я почти не отходил от их палат.

Рейн пытался вернуть контроль. Он звонил членам совета, угрожал журналистам, подкупал сотрудников и требовал закрыть фонд. Но документы Женевьевы уже были у следователей.

Через неделю его арестовали в аэропорту, когда он пытался вылететь из страны под чужим именем.

Доктора Йейтса задержали прямо в больнице.

Никто из них больше не смог изменить ни одной записи.

Самым тяжёлым для Рейна стал не арест.

Следователи включили ему в комнате допросов его собственный разговор со мной. Он услышал, как говорит о Женевьевой, о детях, о «медицинском показателе».

Сначала он улыбался.

Потом перестал.

Когда прозвучала фраза «её машина потеряет управление», Рейн закрыл лицо руками.

Он понял, что предал себя собственным голосом.

Через месяц мы вернулись в дом.

Комната близнецов пахла лекарствами, апельсиновым мылом и пылью от занавесок. На полке стоял красный деревянный поезд Блайт. У одного вагона не хватало колеса.

Я держал его в руках, когда Елена вошла.

— Ты можешь остаться, — сказал я. — Не как свидетель. Как человек, которому здесь рады.

Она долго молчала.

— Женевьева хотела, чтобы дети были в безопасности. Этого достаточно.

— Для неё было бы важно, чтобы ты не уходила снова.

Елена улыбнулась, но в глазах у неё появились слёзы.

Она осталась.

Прошло четыре месяца. Лечение начало работать. Волосы у Блайт отрастали маленькими мягкими завитками. Джона снова рисовал ракеты, хотя теперь каждая ракета была направлена не вверх, а к дому.

Однажды утром он спросил:

— Папа, мама знала, что мы поправимся?

Я сел рядом с ним на кухне. За окном шёл первый снег.

— Она знала, что будет бороться за нас до конца.

— А ты?

— Я тоже.

Блайт положила передо мной рисунок. На нём были четыре фигуры: она, Джона, я и Женевьева. У мамы в руке был маленький голубой кулон.

— Она теперь с нами? — спросила дочь.

Я посмотрел на рисунок.

— Всегда.

Моя жизнь изменилась не громко. Я продал часть компаний, закрыл подземную оружейную и перевёл деньги из фонда в детскую клинику, где врачи лечили бездомных детей. По утрам я сам отвозил близнецов в школу. По вечерам читал им книги, путая голоса героев.

Я больше не проверял каждую дверь дважды.

Не спал с пистолетом под рукой.

Не думал, что власть может защитить от всего.

Однажды в ноябре мне пришло письмо от Рейна. Он писал, что раскаивается и хочет увидеть детей.

Я прочитал его дважды.

Потом ответил всего одной строкой:

— Мои дети больше не будут платить за ваши решения.

Письмо я не отправил. Просто передал адвокату, чтобы оно вошло в дело.

В тот вечер я поднялся в детскую. Блайт уже спала, прижав к груди игрушечного зайца. Джона оставил на столе рисунок с четырьмя фигурами.

На подоконнике лежал серебряный кулон Женевьевы.

Я перевернул его и провёл пальцем по царапинам: буквы, цифры, маленькая стрелка, которая однажды привела нас к правде.

За окном снег ложился на сад, где два года не было слышно детского смеха.