ЧАСТЬ 4
…Я не поехал один.
Через две минуты после звонка я отправил запись сразу в три места: окружному прокурору, федеральному следователю и журналисту, который годами собирал материалы о Викторе Хейле.
Дэнни смотрел на меня, не моргая.
— Если это ловушка, они убьют Елену.
— Если я поеду один, они убьют всех нас.
— А девочки?
Я посмотрел на Лию и Нору.
Они сидели на диване, завернувшись в шерстяное одеяло. Нора держала в руках подсолнух, который успела вытащить из вазы. Стебель был слишком длинным, и цветок почти касался пола.
— Их увезут в безопасное место, — сказал я. — Но сначала они должны услышать, что больше не обязаны убегать.
Я позвонил женщине, которой не доверял уже много лет.
Маргарет Холл была моим адвокатом. Она пережила две войны между группировками и однажды заставила судью закрыть дело, в котором против меня было тридцать семь свидетелей.
— Ты звонишь в половине двенадцатого ночи, — сказала она.
— У меня есть запись убийства Рен.
На другом конце повисла тишина.
— Где ты её взял?
— Она оставила её сама.
— Тогда слушай внимательно. Ничего не редактируй. Не угрожай Виктору. Не трогай его, если хочешь, чтобы доказательства дошли до суда.
— Он держит Елену.
— Полиция уже едет к твоему дому. И федеральные следователи тоже.
Я посмотрел на Виктора, которого Дэнни связал пластиковыми стяжками у стены.
— Ты слышал?
Виктор поднял голову.
— Ты думаешь, они спасут тебя? — спросил он. — Ты сам сидишь в этой грязи по шею.
— Возможно.
— Я могу разрушить всё, что ты построил.
— Ты уже разрушил самое важное.
Он усмехнулся.
— Рен была слабой.
Я впервые за весь вечер подошёл к нему близко.
— Она была смелее нас обоих.
Виктор плюнул мне под ноги.
Дэнни хотел ударить его, но я остановил охранника.
— Не надо.
Через семь минут в дом вошли следователи. Они забрали карту памяти, телефон и деревянную коробку с красной лентой. Один из них попросил меня повторить всё с самого начала.
Я говорил почти час.
О том, как Виктор пришёл ко мне после смерти Рен.
О том, как убедил меня, что она случайно выпила не те лекарства.
О том, как каждый месяц приносил новые бумаги, заставляя меня верить, что расследование закончилось.
О том, как я позволил ему управлять охраной, потому что был слишком сломан, чтобы задавать вопросы.
Когда следователь включил запись, Виктор сидел напротив и слушал собственный голос.
«Девочка должна умереть сегодня».
Он сначала смотрел в пол.
Потом на меня.
Потом на следователя.
— Это вырвано из контекста, — сказал он.
Следователь перемотал запись.
«Гидеон подпишет всё, если поверит, что потерял последнее дорогое».
Виктор сглотнул.
— Я говорил о документах.
— Вы назвали ребёнка девочкой, — ответил следователь.
— Я не убивал её.
Включилась следующая часть.
На записи Рен плакала, но говорила отчётливо:
— Папа, если со мной что-то случится, не мсти. Найди Елену. Она знает, где девочки. И не позволяй страху сделать тебя таким же, как Виктор.
У Виктора дрогнула челюсть.
Он услышал собственные слова со стороны.
Не в своей голове. Не в тёмном кабинете. Не среди людей, которые боялись перебить его.
В комнате, где сидели две голодные девочки и следователь с включённым диктофоном.
— Ты слышишь? — спросил я.
Виктор ничего не ответил.
Его адвокат приехал через двадцать минут. Он выслушал обвинения, посмотрел на запись, затем снял очки.
— Виктор, я больше не могу представлять вас.
— Ты не посмеешь.
— Я уже посмел.
Виктор бросился к нему, но следователь оттолкнул его назад.
На рассвете пришло сообщение: Елену нашли в старом речном терминале. Она была тяжело ранена, но жива. Виктор отправил туда двух людей, однако те сбежали, когда увидели приближающиеся машины.
Лия спросила, можно ли ей увидеть мать.
Я ответил, что можно, как только врачи разрешат.
— А потом нас снова куда-нибудь отправят? — спросила она.
— Только если вы сами этого захотите.
— А вы?
Я не сразу понял вопрос.
— Что я?
— Вы тоже уйдёте?
Она сказала это спокойно, но в её голосе уже поселился страх нового исчезновения.
Я сел рядом.
— Нет. Я останусь, пока вы не перестанете бояться.
— А потом?
Я посмотрел на Нору, которая спала, обнимая подсолнух.
— Потом тоже.
Елена провела в больнице три недели. Виктору предъявили обвинения в убийстве Рен, похищении, подделке документов и попытке убийства Елены. Его люди дали показания, когда поняли, что он больше не может их защитить.
Я не присутствовал на каждом заседании.
Мне больше не нужно было смотреть, как он теряет власть.
Я уже видел, как она исчезла из его голоса.
Самым тяжёлым оказалось другое.
Через неделю после ареста я вошёл в комнату Рен.
Там всё оставалось так, как в день её смерти: деревянный домик без одной стены, мягкий медведь с пришитым ухом и рисунок солнца, приколотый к стене ржавой булавкой.
На подоконнике стояла пустая ваза.
Я вынул из кармана подсолнух, который Нора держала в ту ночь. Стебель уже высох. Я поставил его в воду, хотя знал, что это ничего не изменит.
В комнате было тихо.
Но впервые эта тишина не казалась наказанием.
Через два месяца Елена смогла говорить без боли. Она рассказала всё: как Рен нашла её, как прятала девочек, как Виктор заставил её молчать, угрожая забрать Лию и Нору.
— Почему Рен не рассказала тебе обо мне? — спросила я.
Елена долго смотрела на свои ладони.
— Она сказала, что ты должен узнать правду не от чужого человека. Она хотела сама прийти к тебе после того, как спасёт нас.
Я отвернулся к окну.
— Я должен был заметить.
— Вы были её отцом. Не богом.
Эти слова я запомнил.
Я продал два ночных клуба, закрыл нелегальные склады и передал управление законной частью компании совету, в который вошли люди, не боявшиеся спорить со мной.
Чикаго не стал добрее.
Зато я перестал жить так, будто страх был единственным языком, который все понимают.
Лия начала ходить в школу. Первую неделю она прятала хлеб в карманах. Потом перестала.
Нора боялась грозы. Когда небо темнело, она забиралась под стол и закрывала уши.
Я садился рядом и рассказывал ей о подсолнухах.
— Они не боятся туч? — спросила она однажды.
— Боятся, наверное.
— Но всё равно смотрят вверх?
— Всё равно.
В конце весны мы переехали в небольшой дом у озера. Не в особняк с воротами и вооружённой охраной, а в место, где сосед мог постучать просто так.
Утром я варил овсянку, Лия спорила со мной из-за музыки, а Нора рисовала солнца на полях школьных тетрадей.
На одном рисунке она изобразила четырёх людей и огромный жёлтый цветок между ними.
— Это мы, — объяснила она.
— А кто этот четвёртый?
— Рен.
Я не стал исправлять её.
Виктор написал мне через пять месяцев.
Письмо пришло без обратного адреса. Он просил о встрече и обещал рассказать, где спрятал остальные документы.
Я прочитал его дважды.
Потом положил в ящик, где хранил рисунки Норы.
Через неделю пришло второе письмо.
«Ты не понимаешь, я делал это ради выживания».
Я ответил всего одной строкой:
«Я понимаю, что ты каждый раз выбирал себя».
Больше я ему не писал.
Зимой выпал первый снег. Лия приклеила к окну бумажную звезду, Нора принесла из сада сухой подсолнух и поставила его в старую вазу из комнаты Рен.
Я закрепил стебель маленькой деревянной палочкой, чтобы цветок не падал.
Нора посмотрела на него и улыбнулась.
— Теперь он снова знает, куда смотреть.
Я коснулся лепестков.
Они были ломкими, почти прозрачными, но всё ещё тянулись к окну.
И в ту ночь я понял: Рен не вернулась ко мне.
Она оставила мне свет.
Пропустили начало?
