Мать заперла меня в прачечной перед семейной поездкой, но один звонок заставил её улыбку исчезнуть

В день, когда мои родители улетели в Париж праздновать успех моего брата, мать заперла меня в прачечной без лекарства, воды и телефона.

Я лежала на узкой кровати в своей спальне и смотрела, как Шейла застёгивает дорожную куртку. На её руке блестели часы, которые я подарила ей на шестидесятилетие.

— Рози, достань флакон из холодильного контейнера, — сказала мать, даже не повернувшись ко мне. — Потом перенесёшь её в прачечную.

Я с трудом приподнялась на локтях.

— Мама, время лекарства уже пришло.

Она взглянула на часы.

— Мы не будем опаздывать на самолёт из-за твоих капризов.

— Я не могу сама дойти до кухни.

— Для этого здесь Рози.

Мои ноги дрожали даже под одеялом. Болезнь отняла у меня силы постепенно, но за последние недели тело будто стало чужим: тяжёлым, непослушным, опасным.

— Мне нужно лекарство сейчас, — сказала я. — Если я пропущу дозу, станет хуже.

— У тебя всегда становится хуже, когда у Джордана происходит что-то важное.

Джордан был моим младшим братом. Я оплатила его обучение в Париже после продажи своей фирмы по медицинским расчётам. Родители называли это семейной поддержкой. На самом деле деньги ушли с моего счёта, а земля и дом, куда они переехали после моей болезни, принадлежали мне.

Но в тот день помощь выглядела как чемоданы у двери.

Отец вошёл с чехлом для костюма.

— Шейла, паспорта у тебя?

Он прошёл мимо, будто я была частью мебели.

Телефон на тумбочке зазвонил. Мать включила громкую связь.

— Вы уже выезжаете? — спросил Джордан. — Ужин в Париже нельзя пропустить. Я забронировал столик.

— Конечно, дорогой, — ответила мать. — Мы почти готовы.

— А Уна не будет устраивать сцен?

Я услышала это и почувствовала, как внутри всё оборвалось.

— Она справится, — сказала Шейла.

— Передай ей привет.

Он не спросил, как я себя чувствую.

Когда звонок закончился, я прошептала:

— Мама, пожалуйста.

— Прими лекарство позже.

— Я не могу встать.

— Тогда жди, пока сможешь.

Рози вошла с подушкой и сложенным пледом. На её пальцах белела мука, словно она только что пекла пирог для тех, кто собирался оставить меня умирать.

— Флакон сначала, — сказала я.

Рози опустила глаза.

— Простите, мисс Уна.

Она помогла мне подняться. Я сделала три шага, держась за стену, и колени подломились. Мы всё же добрались до кухни.

Холодильный контейнер стоял на мраморной стойке. Через прозрачную крышку я видела флакон с моим именем.

Я протянула руку.

Рози резко развернула меня к задней двери.

— Миссис Барретт сказала потом.

— Если я не приму его сейчас, потом может не быть.

Она ничего не ответила.

В прачечной пахло порошком, горячей резиной и мышиным помётом. У стены стояли стиральная машина, сушилка, канистры с краской и перекошенный складной стул. Рози положила подушку на бетонный пол.

Тогда я поняла: комнату подготовили заранее.

— Мама!

Шейла появилась в дверях. За её спиной работал двигатель машины.

— Не делай этого.

— Джордан заканчивает программу один раз.

— Я заплатила за эту программу.

Её лицо стало жёстким.

— Не смей управлять семьёй с матраса.

— Я прошу только воды.

— Ты справишься.

— Мне нужно лекарство.

— У Рози есть инструкции.

Она вышла. Щёлкнул замок.

Я успела сделать два шага и ухватилась за стиральную машину. За дверью никто не ответил.

Затем погас свет, остановилась вентиляция, а из крана донёсся короткий кашель — и наступила тишина.

Вода была перекрыта.

Я начала перебирать аварийные ящики. В одном лежали тенты, в другом — пустые места от бутылок, которые мать забрала в дорожный холодильник. В третьем нашлись сломанный радиоприёмник и провода. Под нижней полкой я нащупала старую холщовую сумку с красной вышитой молнией.

Внутри лежал дешёвый складной телефон, который я когда-то купила для сезона ураганов. Заряд почти не кончился.

Я помнила только один номер.

Номер тёти Клодетт — сестры моей матери, с которой Шейла запретила мне общаться два года назад.

Я позвонила.

— Кто это? — раздался сонный голос.

— Тётя Клодетт, это Уна.

Пауза была такой долгой, что я решила: она положила трубку.

— Скажи ещё раз.

— Это я. Меня заперли в прачечной.

Её голос мгновенно изменился.

— Ты одна? Есть электричество? Вода? Лекарство?

— Ничего нет.

— Где Шейла и Тони?

— В аэропорту. Они улетают в Париж.

На другом конце послышались ключи.

— Не отключайся. Я еду.

— Пожалуйста, скорее.

— Я уже завожу машину.

Она задавала вопросы, на которые можно было отвечать только «да» или «нет». Потом попросила держать телефон у уха и постучать по машине, если говорить станет трудно.

Я постучала.

Через несколько минут снаружи послышался металлический скрежет. Затем коротко взвыл электрический инструмент. Замок дрогнул, дверь начала открываться, и в тёмную прачечную ворвался яркий луч фонаря. Клодетт шагнула внутрь, а за ней показались мастер по замкам и двое медиков. Она опустилась рядом со мной, нащупала пульс и вдруг посмотрела не на меня, а куда-то за моё плечо.

— Уна, — сказала она тихо, — почему здесь стоит камера?…

ЧАСТЬ 2

— Где? — спросила я, не понимая, о чём она говорит.

Клодетт указала на верхнюю полку. Между коробкой с лампами и старым ведром торчал маленький чёрный объектив.

— Я думала, это датчик движения, — прошептала я.

— Это не датчик.

Медики уложили меня на носилки. Когда мы пересекали кухню, я увидела открытый холодильный контейнер. Флакона там не было.

Не забыли дать.

Забрали.

В больнице мне поставили капельницу, дали лекарство и подключили к монитору. Клодетт сидела рядом всю ночь, сжимая в руках мою старую холщовую сумку с красной вышитой молнией.

На рассвете она позвонила адвокату Малкольму Финчу.

— Кто владелец ранчо? — спросил он, войдя в палату.

— Я.

— Шейла и Тони вписаны в документы?

— Нет.

— Кто оплатил обучение Джордана?

— Я.

Он записал ответы в кожаный блокнот.

— Вам звонили после того, как вы попали в больницу?

— Нет.

— Писали?

Я вспомнила фотографии из Парижа, которые Клодетт показала мне ночью. Мать улыбалась в аэропорту, отец поднимал бокал, Джордан позировал у освещённого моста.

— Они публиковали снимки, — ответила я. — Время на них совпадает с тем, когда я была заперта.

Малкольм посмотрел на Клодетт.

— Сохраните всё.

— А камеру? — спросила тётя.

— Если она принадлежит семье, это может быть важнее фотографий. Нужно понять, что она записывала и куда передавала данные.

Меня выписали через три дня. Клодетт привезла меня не в ранчо, а в свой небольшой дом у озера. Я ещё не могла долго стоять, но впервые за месяцы сама выбрала, где поставить кровать.

Вечером Малкольм разложил на её кухонном столе копии документов.

— Дом и земля ваши. Банковский счёт тоже. Но здесь есть проблема.

Он положил передо мной лист с подписью.

— За месяц до отъезда вашей матери кто-то подал заявление на изменение доверенности.

Я почувствовала холод в пальцах.

— Я ничего не подписывала.

— Именно поэтому мы проверили архив. Подпись похожа на вашу, но не совпадает.

— Кто мог получить доступ?

— Любой, кто жил в доме. Или тот, кто установил камеру.

Клодетт резко поставила чашку на стол. Фарфор звякнул.

— Шейла всегда говорила, что Уна неспособна заниматься своими делами.

— Она говорила это и врачам, — сказала я. — После моего первого приступа мать представлялась моим представителем.

Малкольм раскрыл папку.

— Ваша мать пыталась перевести право распоряжаться ранчо на Джордана. Если бы вы умерли или подписали документы в состоянии слабости, он получил бы контроль.

Я посмотрела на фотографию брата у парижского ресторана. На нём был мой дорогой костюм, купленный перед его выпускной церемонией.

— Они собирались оставить меня здесь не на время поездки.

Никто не ответил.

В ту ночь мне позвонила Рози.

— Мисс Уна, простите, — плакала она. — Я не знала, что они забрали флакон. Мне сказали, что вы всё равно скоро переедете в лечебный центр.

— Кто сказал?

Она замолчала.

— Рози.

— Миссис Барретт. Она велела мне каждый вечер проверять камеру и сообщать, если вы пытаетесь выйти.

Я закрыла глаза.

— Ты отправляла ей записи?

— Я только нажимала кнопку на планшете. Она говорила, что это для вашей безопасности.

— Где планшет?

— В кабинете мистера Тони.

Малкольм, сидевший напротив, протянул руку. Я включила громкую связь.

— Рози, — сказал он, — когда вы в последний раз видели флакон?

— Утром перед отъездом. Миссис Барретт взяла его из контейнера и сказала, что спрячёт в сумке.

У меня свело живот.

— В какой сумке?

— В чёрном дорожном чемодане. Она ещё сказала, что после Парижа дом будет оформлен на Джордана.

Клодетт побледнела.

После разговора Малкольм попросил меня посмотреть на камеру, которую нашли в прачечной. Её доставили в лабораторию, но специалист уже прислал предварительное заключение.

В памяти устройства сохранились звуки, а не только изображение. Установили его за неделю до поездки. Запись велась круглосуточно. Камера передавала данные на планшет, а затем автоматически загружала их в облачное хранилище.

— У нас есть весь разговор? — спросила я.

— Если файл не удалили, да.

— А если удалили?

Малкольм посмотрел на меня поверх очков.

— Тогда у нас есть резервная копия.

В этот момент его телефон зазвонил. Он выслушал несколько секунд, затем медленно поднялся.

— Кто это? — спросила Клодетт.

Малкольм выключил громкую связь.

— Ваша мать подала заявление, будто вы психически нестабильны и были опасны для себя. Она просит суд временно передать ей управление вашим имуществом.

Я почувствовала, как страх поднимается к горлу.

— Она хочет забрать ранчо, пока я в больнице.

— Не только это, — сказал адвокат. — Завтра утром состоится срочное заседание. И ваша мать утверждает, что в день отъезда вы добровольно отказались от лекарства и заперлись сами…

Он открыл ноутбук, но на экране уже появилось уведомление о новом файле. Его отправитель был указан как «Камера прачечной». Малкольм нажал на запись, и из динамика раздался голос моей матери: «Если она не подпишет, мы сделаем так, чтобы никто не поверил ни одному её слову»…

ЧАСТЬ 3

В комнате стало так тихо, что я слышала, как в раковине медленно капает вода.

Малкольм остановил запись.

— Нам нужно прослушать её полностью до заседания, — сказал он.

— Включайте, — ответила я.

Он нажал кнопку.

На записи был кабинет моего отца. Голос Шейлы звучал устало, но уверенно.

— Она не должна дожить до того, как проверят документы.

Тони нервно рассмеялся.

— Не говори так.

— Я говорю правду. Если Уна попадёт в клинику, врач подпишет, что она не может принимать решения. Потом Джордан станет доверенным лицом.

— А лекарство?

— Один пропуск ничего не изменит.

— Она предупреждала, что ей станет плохо.

— Она всегда предупреждает. Запри её, отключи воду и не спорь со мной.

В записи послышался звук открывающегося ящика.

— Флакон я заберу с собой, — сказала мать. — Если она выкарабкается, будем действовать иначе.

Я не почувствовала облегчения от того, что правда наконец прозвучала. Меня будто снова заперли в той прачечной, только теперь дверь была внутри моей груди.

Клодетт прикрыла рот ладонью.

— Боже мой.

Малкольм остановил запись.

— Этого достаточно, чтобы доказать умышленное лишение лечения, подделку доверенности и попытку завладеть имуществом.

— А Рози? — спросила я.

— Она свидетель. Её показания подтверждают содержание записи.

— А отец?

— На записи слышен его голос. Он не останавливает вашу мать.

Телефон Малкольма снова зазвонил. На этот раз он включил громкую связь.

— Говорит секретарь суда, — произнёс незнакомый голос. — Миссис Барретт только что передала нам медицинское заключение, согласно которому Уна Барретт склонна к выдуманным обвинениям и не способна владеть ранчо.

Я посмотрела на адвоката.

— Это поддельное заключение?

— Я проверю врача.

— Проверьте сейчас.

Малкольм набрал номер. После нескольких гудков ответила женщина.

— Доктор Мейсон? — спросил он. — Вы подписывали заключение о состоянии Уны Барретт?

Пауза.

— Нет, — сказала врач. — Я видела пациентку один раз два года назад. Никаких подобных выводов не делала.

Клодетт тихо выругалась.

В тот же момент на мой телефон пришло сообщение от неизвестного номера: «Если завтра ты появишься в суде, Джордан потеряет всё. Ты действительно хочешь разрушить жизнь брата?»

Я показала экран Малкольму.

— Вот и новый свидетель, — сказал он.

— Кто это?

Через минуту пришло второе сообщение: фотография моего ранчо. На снимке была моя спальня, сделанная изнутри. На прикроватной тумбочке лежала медицинская карта.

Под фотографией написали: «Мы всё ещё внутри твоего дома».

Клодетт вскочила.

— Нужно вызвать полицию.

— Уже вызвал, — ответил Малкольм.

Но я смотрела не на угрозу, а на угол фотографии. Там виднелся край зеркала и отражение человека, державшего телефон. На руке были часы матери.

— Шейла вернулась из Парижа? — спросила я.

Малкольм проверил сведения о рейсе.

— Нет. Она ещё там.

Я увеличила изображение. Рядом с рукой виднелась золотая застёжка дорожного чемодана.

— Это не фотография из дома, — сказала я. — Это снимок с её планшета. Она отправляет его через кого-то другого.

Малкольм быстро просмотрел список сотрудников ранчо.

— Там остался только управляющий, мистер Хейл, и охранник ночной смены.

Телефон зазвонил снова. На этот раз звонил номер ранчо.

Я подняла трубку.

— Мисс Уна? — раздался голос мистера Хейла. — Я нашёл в кабинете вашего отца сейф. Он открыт, а внутри пусто.

— Что там было?

— Я не знаю. Но на дне лежала записка.

— Прочитайте.

Он сглотнул.

— «Если запись из прачечной найдут, ищите второй договор под половицей в детской комнате».

Малкольм резко поднял взгляд.

— Уна, ваша мать не просто хотела получить доверенность. Она могла подготовить передачу всего ранчо заранее.

В коридоре послышались сирены. Но прежде чем полиция вошла в дом Клодетт, на экране моего телефона появилось новое уведомление. Отправитель был тот же, а текст состоял всего из шести слов:

«Вы не знаете, кто подписал договор»…