ЧАСТЬ 4

…Этой фамилией оказался не сотрудник пансионата, а лечащий врач, которого я видела в роддоме в день выписки.

Доктор Светлана тут же позвонила в отдел защиты детей и передала им документы. Без крика. Без угроз. Просто перечислила факты: младенец получил опасные вещества, мать ребёнка не давала согласия, а родственница подготовила заявление об опеке.

Галина сидела на стуле у стены и смотрела на свои руки.

— Ты не понимаешь, — сказала она Андрею. — Я пыталась не дать вам разрушить себе жизнь.

— Ты чуть не разрушила дыхание моей дочери, — ответил он.

Бен всё это время держался за мой рукав. Его пальцы были холодными, а на костяшке виднелась красная царапина от деревянной перекладины.

Я отвела его в соседний кабинет, где стоял автомат с водой и пахло мятным мылом.

— Ты сделал правильно, что рассказал, — сказала я.

— Ты сердишься, что я не сказал раньше?

— Я сержусь не на тебя.

— А если бы я не спал под кроватью?

У меня перехватило горло.

— Тогда мы всё равно должны были тебя услышать. Это наша ошибка, не твоя.

Он посмотрел на меня серьёзно, по-взрослому.

— Я думал, ты отдашь её.

— Никогда.

— Бабушка сказала, что дети вроде Бренды долго не остаются дома.

Я прижала его к себе так крепко, что он уткнулся лицом мне в плечо.

В одиннадцать утра в кабинет опеки пришёл тот самый врач. Его звали Аркадий Мельник. Он увидел Галину, папку и сразу понял, что план рассыпался.

— Я не знал, что она давала ребёнку лекарства, — сказал он.

— Но вы собирались подтвердить, что мы не справляемся, — произнесла я.

Он опустил глаза.

— Она сказала, что у вас семейный кризис. Что вы сами просите временное устройство ребёнка.

Андрей положил на стол лист с поддельной подписью.

— Вы проверяли это?

— Нет.

— Потому что Галина обещала вам деньги?

Врач побледнел.

Ответа не понадобилось. Из его папки выпал договор на консультационные услуги, подписанный за три дня до рождения Бренды. Получателем денег была фирма, принадлежавшая женщине из пансионата, той самой, чьи лекарства оказались в анализах.

Вот чего хотела Галина на самом деле. Не просто «спасти» нас. Пансионат получал выплаты за каждого ребёнка, которого удавалось оформить туда под видом временной помощи. Галина много лет убеждала семьи, что это единственный достойный выход. Теперь она решила превратить в такой выход мою дочь.

Когда документы передали специалистам, Галину не увезли в наручниках. Ей запретили приближаться к детям, а дело начали разбирать отдельно: врачи, служба защиты детей и люди, отвечавшие за лекарства. Андрей сам попросил, чтобы всё проверили до конца.

— Это моя мать, — сказал он мне в коридоре. — Но она не получит возможности спрятать это за словами о любви.

Я кивнула.

Цена всё равно оказалась огромной. Галина была единственным человеком, который помогал нам по ночам. После её ухода мы остались без поддержки, без сна и без иллюзии, будто родство автоматически означает безопасность.

Но Бренда поправилась. Через два дня врачи разрешили забрать её домой, с новым наблюдением и длинным списком правил. Андрей сам выбросил из детской все пледы, кроме лёгкого хлопкового покрывала. Я поставила кроватку так, чтобы видеть её с нашей кровати.

Бен больше не спал под ней.

Первые ночи он просыпался от каждого звука. Тогда я садилась рядом и держала его ладонь, пока он снова не начинал дышать ровно.

Однажды он принёс мне свой рисунок. На нём были три фигуры: я, Андрей и Бренда. Сам Бен нарисовал себя не под кроваткой, а рядом с нами.

— Можно я повешу его возле радионяни? — спросил он.

— Можно.

Он прикрепил рисунок магнитом в виде жёлтой звезды. Потом долго смотрел на сестру.

— Мама?

— Да?

— Если Бренда проснётся, мы все услышим?

Я посмотрела на маленькую кроватку, на след от его пальцев на деревянной перекладине и ответила:

— Теперь мы будем слушать вместе.

Ночью Бренда зашевелилась. Радио тихо зашипело. Бен поднялся с кровати, но не пошёл прятаться под сестринскую.