ЧАСТЬ 4
На дорожке стоял курьер из окружной регистрационной службы. В руках он держал плоскую картонную коробку, перехваченную бечёвкой.
— Мисс Уитфилд? — крикнул он.
— Да.
— Для вас. Срочное уведомление о приостановке записи.
Отец отшатнулся от стола.
— Это невозможно.
Курьер положил коробку на край террасы. На наклейке стояло имя Элейн Портер.
Я разрезала бечёвку ножом для масла.
Внутри лежал оригинал доверенности, который Томас считал уничтоженным, и лист с заключением почерковеда. Подпись, поставленная якобы мной, была сделана копировальным устройством. Даже наклон последней буквы повторял подпись отца на старом договоре.
Под документами лежал короткий листок.
«Я слишком долго молчала, потому что боялась потерять работу. Сегодня мне нечего терять».
Мать прикрыла рот рукой.
— Ты всё это время знала, Элейн?
Её голос сорвался из динамика телефона Марко.
— Я знала часть. Потом нашла счета. Ричард использовал фирму Виктории как промежуточный кошелёк. Он собирался объявить личное банкротство, но сначала хотел получить от Дженны деньги и заложить её дом.
— Ты обещал, что не тронешь её дом! — крикнула Виктория.
Отец повернулся к дочери.
— Я спасал всех нас.
— Нет, — сказала она. — Ты спасал себя.
Именно этого он не ожидал услышать. Виктория всегда защищала его за столом, на приёмах и перед партнёрами. Но теперь на её лице не осталось ни уважения, ни привычной уверенности.
Мать поднялась. Стул заскрипел по каменной плитке.
— Ричард, ты подписал это без моего ведома?
— Ты бы всё равно согласилась.
— Я согласилась просить у неё деньги. Не красть дом.
— Не драматизируй.
Тогда я увидела в его руке тонкий чёрный маркер. Он сжимал его так же, как в детстве сжимал ручку, когда заставлял меня переписывать домашнюю работу. Старый жест. Та же уверенность, что достаточно назвать чужую жизнь своей ошибкой — и человек отступит.
Я забрала у него папку.
— Вы пришли сюда за двумя миллионами. Но сегодня уедете с тремя вещами: копией всех переводов, уведомлением о приостановке залога и отказом от любого доступа к моему имуществу.
Отец усмехнулся.
— Ты думаешь, деньги сделали тебя взрослой?
— Нет. Взрослой меня сделал тот вечер, когда вы оставили меня на улице с чемоданом без колеса.
Мать отвернулась к реке.
— Я думала, ты вернёшься.
— Я тоже.
Это признание далось тяжелее, чем я ожидала. Внутри ещё жила девочка, которая стояла у кухонной двери и ждала, что мать скажет: «Останься». Но та девочка больше не могла подписывать документы.
Виктория тихо спросила:
— Что ты сделаешь с нами?
Я посмотрела на неё.
— С тобой я ещё могу говорить. Ты должна вернуть всё, что осталось от денег фирмы, и рассказать кредиторам правду.
— А с ним?
— Он сам выбрал, что будет дальше.
Марко положил передо мной телефон. Элейн прислала ещё одно письмо: среди переводов нашлась сумма, ушедшая не Виктории, а матери. Деньги были потрачены на оплату долгов отцовской фирмы и на закрытую сделку, о которой мать утверждала, что не знала.
Я показала ей строку.
Она долго смотрела на экран.
— Я получила эти деньги, — прошептала она. — Но Ричард сказал, что это гонорар за консультацию.
Отец дёрнулся к ней.
— Дай мне телефон.
— Нет, — сказала мать.
Это было короткое слово, но оно изменило расстановку за столом сильнее любых документов.
Мать сняла часы и положила их рядом с папкой.
— Это единственное, что можно продать быстро. Я верну тебе всё, что получила.
— Мне не нужны часы.
— Тогда я отдам их Элейн. Она потеряла работу из-за нас.
Элейн ответила не сразу.
— Мне не нужны ваши часы, Диана. Мне нужно, чтобы вы подписали правдивое объяснение.
Мать закрыла глаза.
— Я подпишу.
Отец отступил к перилам.
— Ты разрушишь семью.
— Нет, Ричард, — сказала она. — Ты разрушил её, когда решил, что имя важнее людей.
К вечеру Томас подготовил заявление о недействительности доверенности. Я не стала превращать террасу в зал заседаний. Мне было достаточно, что каждый документ наконец лежал на своём месте, а каждый человек видел последствия собственных подписей.
Перед уходом Виктория остановилась у двери студии. На стене висела старая схема игры — башня без двери.
— Ты всё-таки оставила этот рисунок, — сказала она.
— Он напоминает, откуда я начала.
— Внутри башни всё ещё нет выхода.
— Выход не рисуют на стене, Виктория. Его строят.
Она кивнула и сняла с пальца дорогой перстень.
— Это часть денег. Возьми.
— Отнеси его кредиторам.
— Я отнесу.
После этого Виктория уехала вместе с матерью. Отец остался на дорожке один, рядом с курьерской коробкой и копией собственной подписи.
— Дженна, — сказал он.
Я не подошла ближе.
— Что?
— Я действительно считал твою игру пустяком.
— Я знаю.
— А теперь она стоит тридцать восемь миллионов.
— Нет, папа. Теперь она стоит ровно столько, сколько люди готовы были заплатить за право увидеть себя.
Он сжал губы.
— Ты всё ещё моя дочь.
Я посмотрела на экран студийного монитора. В игре маленькая героиня стояла у стеклянной стены, а вокруг неё медленно поднималась лестница.
— Это не даёт тебе права владеть моей жизнью.
Отец ничего не ответил. Он забрал коробку с документами, но оставил на столе чёрный маркер.
Я не выбросила его.
Маркер пригодился на следующий день, когда я переписала финал «Стеклянных домов». Раньше героиня строила лестницу, чтобы выбраться из башни. Я изменила сцену: наверху она не разбивала стекло и не возвращалась назад. Она оставляла на стене имя того, кто построил башню, а затем открывала путь для тех, кто ещё находился внутри.
Элейн подписала показания. Мать продала часы и начала возвращать деньги. Виктория передала кредиторам счета и согласилась отвечать за свою часть сделки. Отец лишился фирмы не из-за одного заявления, а потому, что партнёры больше не захотели работать с человеком, который подделывал подписи собственной дочери.
Мне не стало легче сразу.
Некоторые раны не закрываются от одного правильного документа.
Но вечером Марко вошёл в студию и увидел, что на стене появилась новая надпись. Я вывела её тем самым чёрным маркером, который отец оставил после себя.
Марко прочитал вслух:
— «Лестница начинается там, где заканчивается разрешение других».
Я посмотрела на последний кадр игры. Маленькая героиня поднималась вверх, не оглядываясь на стеклянную башню.
А под ней, на стене, навсегда оставалась чужая подпись.
Пропустили начало?
