ЧАСТЬ 4

Я выронила пинцет.

— Там кто-нибудь есть?

— Нет, — ответил Сальваторе в телефон. — Но архивная комната заперта изнутри.

У меня подкосились колени.

В архивной комнате хранилась отцовская тетрадь, карточки пациентов и всё, что осталось от двадцати семи лет его работы. Я сама запирала её утром, потому что после смерти папы не могла заставить себя разбирать бумаги.

— Поедем, — сказала я.

Кармине дёрнулся.

— Вы не можете оставить меня здесь одного.

Сальваторе посмотрел на него.

— Именно это ты делал с другими.

— Если архив сгорит, доказательства исчезнут.

— Поэтому ты и поджёг клинику.

— Я не поджигал её!

Мария тихо рассмеялась.

— Тогда почему на стене написано твоё имя?

Кармине побледнел ещё сильнее. На его манжете темнело пятно сажи, которого я раньше не замечала.

Мы выехали через боковые ворота. Я сидела в машине Сальваторе, прижимая к груди жестяную коробку. Внутри звенели старый пропуск и ржавый гильзосборник. Каждый поворот отдавался болью под рёбрами.

— Почему вы мне помогаете? — спросила я.

— Потому что ваш отец однажды сохранил мне жизнь.

Я повернулась к нему.

— Он никогда не рассказывал.

— Он попросил не благодарить. Сказал, что врач не торгуется с совестью.

Горло сжалось.

— А вы восемь лет ничего не делали?

Сальваторе посмотрел на свои руки.

— Я думал, что предатель среди моих людей. Не знал, что он сидит за соседним столом и каждый день называл меня братом.

На перекрёстке впереди полыхало красное зарево.

Моя клиника горела.

Я выбежала ещё до того, как машина остановилась. Над крышей поднимался чёрный дым. Витрина была разбита, вывеска висела на одном креплении, а на кирпичной стене жирной краской было написано: «Руссо платит за чужие тайны».

Сальваторе догнал меня у крыльца.

— Не входите.

— Там папины записи.

— Я сказал, не входите.

— А я сказала, что это моя клиника.

Он схватил меня за локоть, но я вырвалась. В этот момент из боковой двери показался мальчик лет семнадцати — Нико, сын Марии. В руках он держал обгоревший металлический ящик.

— Я успел достать это, — сказал он, задыхаясь.

Я узнала царапины на крышке. Ящик под рентгеном.

Папина последняя просьба.

Мы раскрыли его на капоте автомобиля. Внутри лежала не тетрадь, а толстая папка с договорами, фотографиями и планом порта. На первой странице стояло название компании, которая восемь лет снабжала людей Кармине оружием. Владельцем значился не Кармине.

Владелицей была моя мать.

Я отступила.

— Это невозможно.

Сальваторе взял фотографию. На ней моя мать стояла рядом с Кармине у того самого склада. На обороте папа написал дату: за две недели до нападения.

— Почему он не рассказал мне? — прошептала я.

Мария ответила:

— Потому что ваша мать угрожала убить вас, если он заговорит.

Мир будто сжался до пепла на моей ладони.

Мама умерла пять лет назад, оставив мне только ключи от квартиры и коробку с рецептами. Я считала её человеком, который слишком рано ушёл и слишком мало говорил. Оказалось, она была частью сделки, из-за которой Сальваторе едва не погиб, а папа жил в страхе.

— Кармине знал? — спросила я.

— Он заключал договор, — сказала Мария. — Но ваша мать потом решила вывести деньги и оставить его одного. Поэтому он устроил нападение на Сальваторе, чтобы получить контроль над портом.

Кармине привезли через час. Он выглядел не как хозяин города, а как человек, который впервые увидел цену собственной подписи.

Сальваторе положил перед ним папку.

— Ты хотел порт.

— Я хотел, чтобы меня перестали считать младшим братом.

— Поэтому стрелял в старшего?

— Я был рядом с тобой всю жизнь, а ты доверял каждому, кроме меня.

— Я доверял тебе больше всех.

Эта фраза сломала Кармине сильнее любого удара. Он сел на обгоревший бордюр и закрыл лицо ладонями.

Я думала, что Сальваторе передаст его людям. Но он сделал другое.

— Подпиши отказ от всех компаний, полученных через сделки с моей матерью. Деньги пойдут на восстановление клиники, портовые рабочие получат свои доли, а ты уедешь из Беллхейвена до рассвета.

Кармине поднял голову.

— А если я не подпишу?

— Тогда Мария разнесёт документы по всем тем, кто потерял деньги из-за твоего предательства. Тебе не понадобится тюрьма, чтобы остаться без союзников.

Кармине посмотрел на меня.

— Вы хотите, чтобы я всё потерял?

Я вспомнила папину руку на моём плече, его привычку постукивать карандашом по рентгеновскому снимку и слова, которые он однажды сказал: «Человек определяется не тем, что скрывает, а тем, кого защищает».

— Я хочу, чтобы клиника снова стала местом, где лечат людей, а не прячут чужие преступления.

Он подписал бумаги.

Не сразу.

Сначала долго смотрел на свою подпись, будто она принадлежала незнакомцу.

Потом отдал ручку Сальваторе.

Через три дня я вернулась в кабинет. Стены были закопчены, кресло оплавилось, а рентгеновский аппарат стоял среди разбитых плиток. Но металлический ящик уцелел.

Сальваторе пришёл без охраны. В руке он держал маленькую коробочку с зубом и осколком, который едва не унёс правду в могилу.

— Что вы сделаете с этим? — спросил он.

— Оставлю в архиве.

— Как напоминание?

— Как доказательство того, что боль иногда хранит больше памяти, чем люди.

Он улыбнулся краем губ.

— Когда можно будет есть твёрдую пищу?

— После осмотра.

— Я думал, вы спасли мне жизнь.

— Я просто вылечила зуб.

— Нет, доктор Руссо. Вы вернули мне имя человека, которого я потерял в ту ночь.

Он положил коробочку на мой стол.