ЧАСТЬ 4
Она подняла глаза на Бренну.
— Второго свидетеля. И он уже едет сюда.
Селия сказала это не мне. Она смотрела на Радли.
Тот медленно поднялся со ступеньки, держась за перила.
— Ты сказала, что он умер, — произнёс он.
Селия отступила к холодильнику.
— Я сказала, что он исчез.
— Ты сказала, что его нашли в реке.
— Я хотела, чтобы ты перестал искать.
Бренна стояла у меня за спиной, прижав ладони к ушам. Я слышал, как её ногти царапают ткань рюкзака.
— Все отойдут от девочки, — сказал я. — Сейчас.
Селия не двинулась.
— Офицер, вы не понимаете. Томас разрушит жизнь Бренны. Он уже сделал её пленницей этого дома.
— А человек в подвале?
— Он опасен.
Изнизу донёсся голос Эвана:
— Я не трону её.
Селия закрыла глаза.
Я вызвал медицинскую бригаду и дежурную службу защиты детей. Не потому, что хотел спрятать историю за формальностями, а потому, что внизу находился больной человек, а наверху — ребёнок, которого взрослые заставили выбирать, кому верить.
Пока мы ждали, Бренна сидела на кухонном стуле. Я поставил перед ней стакан воды. Она не пила. На краю стола лежал её маленький свисток, и металлический язычок внутри тихо звенел от каждого движения.
— Ты сама написала эту записку? — спросил я.
Она кивнула.
— Радли сказал, что нельзя трогать бумаги. Но я знала, где мама прячет их.
— Почему ты не показала её раньше?
— Потому что она сказала, что папу заберут, а дядю Эвана оставят там, где он был. И ещё сказала, что ты тоже решишь, будто я вру.
Я почувствовал тяжесть под рёбрами. Мы действительно приезжали к этому дому. Мы действительно слушали Томаса, который говорил о шагах, о скрытой двери, о чужом голосе в вентиляции. Потом записывали: «Признаки тревожного расстройства. Явной угрозы ребёнку не обнаружено».
Мы не заметили, что он каждый раз стоял так, чтобы видеть лестницу.
Не заметили, что Бренна ни разу не отходила от него дальше чем на метр.
В половине пятого у дома затормозил старый фургон. Из него вышел худой мужчина в рабочем жилете. Он остановился у калитки, увидев полицейскую машину, и поднял руки.
— Я Леон Кроу, — сказал он. — Мне звонила Селия, когда всё началось.
Селия рванулась к двери.
— Не слушайте его! Он был пьян!
Леон посмотрел на неё.
— Я был трезв. Поэтому и молчал столько лет.
Он достал из кармана сложенный листок и протянул мне. Это была расписка из частной клиники. В ней значилось, что Селия получила деньги за то, чтобы Эвана объявили недееспособным и перевели в закрытое отделение. Но дата не совпадала: в день оформления Эван уже находился в подвале Радли.
— Селия привезла его ко мне ночью, — сказал Леон. — Попросила отвезти подальше и сказала, что заплатит, когда получит наследство. Я отказался. Потом она стала угрожать мне.
Радли смотрел на листок, будто не умел читать.
— Почему вы не пришли раньше?
Леон сглотнул.
— Потому что она знала, где живёт моя дочь.
Селия засмеялась. Резко, почти истерично.
— Значит, теперь все решили сделать меня чудовищем? Томас сам запер брата. Он хотел получить деньги Эвана. Он годами держал Бренну рядом, чтобы она повторяла его ложь.
Радли шагнул к ней.
— Я держал дверь закрытой, потому что ты приезжала ночью.
— Ты мог открыть её.
— А ты могла не привязывать Эвана к батарее.
Его голос сорвался. Бренна подняла голову.
— Папа, не надо.
Это были первые слова, которые она сказала ему за всё время.
Радли остановился.
Селия увидела, что проигрывает, и вдруг схватила со стола латунный ключ. Она прижала его к ладони Бренны.
— Если они заберут меня, ты останешься одна, — прошептала она. — Скажи им, что папа всё придумал.
Я перехватил её запястье.
— Не прикасайтесь к ребёнку.
Селия дёрнулась.
— Вы понятия не имеете, сколько стоило удерживать эту семью вместе!
— Семью? — тихо спросил Радли. — Ты заперла моего брата, отняла у дочери голос и заставила меня выглядеть безумцем. Что именно ты удерживала?
Селия посмотрела на лестницу. Там стояла Бренна, сжавшая свой потёртый свисток.
— Деньги, — сказала она.
Одно слово.
После него всё стало ясным.
Эван был единственным наследником старого семейного фонда. Селия много лет подделывала документы о его болезни и ждала, когда врачи признают его неспособным распоряжаться собственностью. Но после пожара Эван начал вспоминать детали. Он помнил её разговоры, имена, суммы. Поэтому она спрятала его в подвале и заставила Томаса выглядеть виноватым.
Томас нашёл бумаги слишком поздно. Селия уже убедила соседей, что он опасен, а службы — что его рассказы о тайной комнате являются бредом.
Самое страшное заключалось в другом: Радли действительно сделал то, в чём его обвиняли частично. Он запер дверь и молчал. Он не искал официальной помощи достаточно настойчиво, потому что боялся, что Эвана заберут туда, где Селия сможет до него добраться. Его страх стал клеткой для всех троих.
Медики спустились к Эвану. Когда его вывели наверх, он остановился возле Бренны.
— Ты всё ещё носишь свисток? — спросил он.
Она кивнула.
— Ты сказал, что если станет страшно, нужно дунуть.
— Я ошибся, — ответил Эван. — Иногда нужно не только звать. Иногда нужно привести того, кто умеет слушать.
Бренна посмотрела на меня.
— Вы будете слушать, если я расскажу всё?
— Да.
— Даже если это будет долго?
— Особенно тогда.
Селия сидела на кухонном полу, пока сотрудники увозили Эвана. Она больше не кричала. Перед тем как её вывели, она остановилась рядом с Радли.
— Я делала это ради Бренны, — сказала она.
— Нет, — ответил он. — Ты делала это ради того, чтобы никто не мог назвать тебя виновной.
Она отвернулась.
Радли не пошёл за ней. Он остался у лестницы, сжимая край перил. Его ждали допросы, лечение и последствия решений, которые он принимал из страха. Я не мог стереть их одним обещанием.
Бренну временно отправили к тёте Мириам — единственному родственнику, чьё имя не оказалось в записях Селии. Перед уходом девочка вернулась в кладовку и забрала рисунок с двери подвала.
— Зачем он тебе? — спросил я.
— Я дорисую лицо, — сказала она.
Через неделю в участке на моём столе лежала новая записка. Почерк был детским, буквы неровно плясали по строке.
«Офицер Лайонел, сегодня ночью никто не стучал. Но я всё равно оставила свисток рядом».
Я перечитал её дважды.
Под запиской Бренна нарисовала лестницу, семь ступеней и открытую дверь внизу. Рядом стояли четыре фигуры: она, Радли, Эван и я.
У последней фигуры лицо было нарисовано впервые.
А под рисунком она написала: «Теперь он знает, что его видят».
Пропустили начало?
