ЧАСТЬ 4
Я не успел даже спросить адрес.
Ольга уже диктовала его полицейским.
— Частный терминал на восточной стороне, — сказала она. — Марк пытается вывезти ребёнка по доверенности.
Мая вцепилась в мою руку.
— Давид, они не заберут Лиама?
— Нет.
Я произнёс это слишком быстро, но впервые за ночь почувствовал не страх, а ясность.
Полицейские приехали через семь минут. Один остался у палаты, второй проверил документы Маи, третий связался с аэропортом. Ольга передала им запись разговора, выписки и фотографии с камер.
Телефон снова зазвонил.
Элеонора.
Я ответил на громкой связи.
— Давид, что ты устроил? — закричала она. — Полиция приехала в отель и обращается с нами как с преступниками!
— Где Марк?
— Он пошёл решать вопрос с самолётом. Немедленно отзови заявление.
— Ты оставила Маю без еды после операции.
— Мы не обязаны отчитываться за каждый пакет продуктов!
— Вы вынесли лекарства и смесь для ребёнка.
— Это всё куплено на твои деньги!
Я посмотрел на Маю. Её глаза были закрыты, но она слышала каждое слово.
— Поэтому ты решила продать нашу квартиру?
В трубке стало тихо.
— Кто тебе это сказал?
— Ты сама.
— Я твоя мать. Я пыталась защитить тебя от этой женщины.
— Она была в больнице с инфекцией, пока ты жила в отеле.
— Мая всегда была слабой. Она не заслуживает того, что ты для неё сделал.
Я отключил вызов.
Через двадцать минут следовательница прислала сообщение: Марка задержали у входа в частный терминал. У него нашли папку с доверенностью, паспорт Маи, копию свидетельства о рождении Лиама и распечатанные билеты для себя, Хлои и ребёнка.
Элеонору и Хлою задержали в гостиничном номере. Они пытались собрать вещи, но успели только разбросать по кровати дорогую одежду и коробки с косметикой.
Марк утверждал, что действует по просьбе Маи.
Тогда Ольга включила запись.
Мы слушали её в маленькой комнате для допросов. На столе стоял пластиковый стакан с остывшим кофе, а за окном мигала красная вывеска аптеки.
Из динамика прозвучал голос Марка:
— После праздников квартира будет у нас. Если она подпишет всё сама, никто ничего не докажет.
Марк сидел напротив, бледный и неподвижный.
— Это вырвано из контекста, — сказал он.
Ольга нажала на продолжение.
— Давид поверит матери. Он всегда ей верит.
Хлоя заплакала.
— Я не хотела забирать ребёнка. Я просто подписала бумаги.
— Ты загрузила документы Маи, — сказала Ольга. — Ты открыла счёт на её имя.
— Мама сказала, что всё законно.
Элеонора ударила ладонью по столу.
— Хватит! Мы семья!
— Семья не крадёт смесь у голодного младенца, — ответил я.
Марк отвернулся.
И тогда я услышал собственные слова со стороны. Ольга включила запись моего телефонного разговора с матерью, сохранённую на её линии после официального обращения.
«Она была в больнице с инфекцией, пока ты жила в отеле».
Мой голос звучал хрипло и чужо.
Марк опустил голову. Он впервые понял, что против него не моя ярость, а его собственные слова, документы и записи.
Мая провела в больнице девять дней. Инфекцию остановили, но врачи сказали, что ещё сутки дома могли стоить ей жизни.
Лиам набрал вес.
А наша квартира осталась запертой до окончания проверки.
Когда я вернулся туда через неделю, в гостиной всё ещё лежал детский носок, застрявший под журнальным столиком. На кухне сохранилась пустая люлька. В холодильнике висела материнская записка, и я долго не мог заставить себя снять её.
Самым тяжёлым оказался кабинет.
На столе лежала маленькая тканевая лента цвета тёплой охры. Я купил её в Германии для первого снимка Лиама и хотел повязать вокруг ручки люльки. Мая смеялась, что цвет напоминает осенние листья.
В ту ночь лента лежала рядом с пустой бутылочкой смеси.
Я забрал её с собой.
Через три месяца следствие завершилось. Элеоноре предъявили обвинение в хищении и подделке документов. Хлоя заключила соглашение и призналась, что фотографировала бумаги. Марк не признал вину, но записи камер, банковские данные и голосовая запись сделали это уже неважным.
Я не пришёл на первое заседание.
Мая тоже.
Мы не хотели смотреть, как они рушатся. Они сделали это сами.
Мы переехали в небольшой городок у реки. Я устроился инженером в мастерскую, где по утрам пахло металлом и свежим кофе. Мая начала постепенно возвращаться к работе с тканями, а Лиам научился смеяться, когда видел, как я неуклюже застёгиваю ему комбинезон.
Через несколько месяцев он нарисовал первый рисунок.
Три кривых человечка стояли под огромным жёлтым кругом. Внизу Мая написала: «Наша семья дома».
Я прикрепил рисунок к холодильнику той самой охристой лентой.
В апреле пришло письмо от Элеоноры.
Она писала, что заболела, что Хлоя больше с ней не разговаривает, что Марк обвиняет всех вокруг. В конце было всего одно предложение: «Ты мог бы хотя бы позволить мне увидеть внука».
Я долго держал письмо в руках.
Потом показал его Мае.
— Ты хочешь ответить? — спросила она.
— Нет.
— Тогда не отвечай.
Я удалил сообщение.
Это не было местью.
Я просто перестал спасать людей от последствий их собственных решений.
В первый день зимы выпал снег. Лиам сидел на ковре и пытался поймать белые пятна за окном. Мая варила суп, и запах чеснока заполнял тёплую кухню.
Я подошёл к холодильнику.
На нём висел детский рисунок. Охристая лента слегка колыхалась от движения воздуха.
Я коснулся её пальцами и вспомнил ту новогоднюю ночь: холодную квартиру, слабый голос Маи и плач ребёнка, которого я тогда ещё ни разу не держал на руках.
Теперь Лиам протянул ко мне ладони.
— Папа, сюда.
Я поднял его.
Мая улыбнулась из кухни.
За окном падал снег, а внутри было тепло.
Я завязал охристую ленту крепче.
На этот раз она держала не пустую люльку, а наш дом.
Пропустили начало?
