ЧАСТЬ 4
Я перечитал сообщение трижды.
Потом показал его Ниви.
Она побледнела сильнее, чем в ту ночь на кухне.
— Это ложь, — сказала она.
— Ты уверена?
— В свидетельстве о рождении всё правильно. Ты отец Рафи.
— Я не спрашиваю о свидетельстве. Я спрашиваю, что ты подписала.
Ниви отвернулась к окну. За стеклом медленно светало, и первые машины оставляли на мокром асфальте длинные жёлтые полосы.
— Эвелин принесла мне документы в больницу на третий день, — сказала она. — Я была под лекарствами. Она сказала, что это согласие на медицинское наблюдение за ребёнком, если со мной станет хуже.
— Ты подписала?
— На одной странице.
Анна Рид взяла телефон и позвонила нотариусу.
— Проверьте все листы, которые были поданы на регистрацию квартиры, — сказала она. — И документы, связанные с ребёнком.
Мы ждали ответа двадцать минут.
Рафи спал у меня на руках. Его крошечный кулак цеплялся за край моего свитера, будто даже во сне он боялся снова остаться один.
Наконец Анна положила трубку.
— В заявлении есть пункт о временной опеке. Но он не заверен и юридической силы не имеет.
Ниви закрыла глаза.
Я выдохнул.
— А подпись?
— Эксперт уже сравнивает её с вашей медицинской документацией. Предварительно это подделка.
Сообщение оказалось последней попыткой Эвелин напугать нас. Она получила доступ к старому телефону Бьянки и решила, что угрозами ещё сможет вернуть контроль.
Но контроль уже исчез.
В семь утра в гостиницу приехали следователи. Эвелин пыталась говорить спокойно, пока её не посадили напротив записи с кухни.
На экране Ниви просила суп.
— У меня снова идёт кровь.
Эвелин отвечала:
— После операции всем хочется жалости.
Моя мать слушала собственный голос, и лицо её менялось с каждой секундой. Сначала она морщилась. Потом начала качать головой. Затем закрыла уши ладонями.
— Это вырвано из контекста, — сказала она.
Следователь остановил запись.
— Какой контекст оправдывает отказ в еде женщине после операции?
— Она манипулировала моим сыном.
— А зачем вы забрали смесь новорождённого?
Эвелин молчала.
Бьянка попыталась перебить её.
— Мы думали, что Майло всё равно купит новую.
— Вы знали, что ребёнок получает специальную смесь?
— Да.
— И всё равно забрали?
Дейн смотрел в пол.
Я стоял за стеклом переговорной и слышал каждое слово. Мне казалось, что я наблюдаю не за своей семьёй, а за чужими людьми, которые случайно украли их лица.
Анна добилась временного запрета приближаться к Ниви, Рафи и нашей квартире. Банк вернул часть денег, потому что переводы были сделаны с условием ухода за больной женщиной и ребёнком. Остальное следователи нашли на гостиничных счетах и в дорогих покупках Бьянки.
Эвелин звонила мне сорок семь раз за один день.
На сорок восьмой я поднял трубку.
— Майло, пожалуйста. Я твоя мать.
— Именно поэтому я так долго вам верил.
— Ты разрушишь семью.
— Нет. Я перестал разрушать себя, чтобы вы могли считать себя семьёй.
— Ниви всегда хотела отнять тебя у нас.
— Ниви сидела одна в холоде с кровью на шве, потому что боялась, что вы заберёте нашего сына.
Мать замолчала.
— Ты выбрал её, — сказала она.
Я посмотрел на палату, где Ниви спала, положив ладонь рядом с колыбелью Рафи.
— Я выбрал тех, кого вы бросили.
После этого я отключил телефон.
Через три недели Ниви вернулась домой. Квартира встретила нас тишиной и запахом новой краски: мы заменили замок, вызвали мастера и выбросили всё, к чему прикасались Эвелин и Дейн.
На кухне больше не было складного стула.
Я поставил туда широкое кресло с высокой спинкой. Рядом лежал плед, а на подоконнике стояла кастрюля с настоящим куриным супом.
Но пустая детская комната ударила сильнее всего.
Корзина Рафи стояла у окна. На матрасе остался маленький круглый след от того места, где Бьянка прятала документы. Под ним я нашёл одну вещь — выцветшую тканевую ленту от упаковки детской смеси. На ней сохранился рисунок маленьких жёлтых звёзд.
Я поднял её и долго держал в пальцах.
Ниви вошла в комнату.
— Выбрось, — сказала она.
— Сейчас.
Но не выбросил.
Я положил ленту в деревянную коробку вместе с первым браслетом Рафи из больницы.
Потом наступил февраль.
Ниви медленно начала ходить по квартире без страха. Она готовила завтрак, открывала окна, выбирала музыку. Иногда просыпалась ночью и спрашивала, заперта ли дверь.
Я отвечал:
— Заперта.
И всегда проверял ещё раз.
Я отказался от работы в Германии. Нашёл должность в городе, где мог каждый вечер возвращаться домой. По утрам отвозил Рафи к детскому врачу, а по дороге покупал Ниви тёплые булочки с корицей.
Рафи рос.
Он научился смеяться, когда я подбрасывал его над ковром. Ниви стала рисовать на холодильнике магнитными карандашами. Однажды она нарисовала нас троих: меня, себя и маленький жёлтый дом с огромным солнцем.
В углу она пририсовала дверь.
— Почему такая большая? — спросил я.
— Чтобы никто не вошёл без разрешения, — ответила она.
Весной дело дошло до суда. Эвелин признала, что распоряжалась моими деньгами и пыталась продать квартиру. Бьянка получила условный срок за подделку подписи, Дейн заключил соглашение со следствием и вернул деньги, которые успел потратить.
Я не пришёл на заседание.
Мне больше не нужно было слышать, как они называют себя семьёй.
Мне достаточно было знать, что Ниви и Рафи в безопасности.
В апреле пришло письмо от Эвелин. Не звонок. Не сообщение. Настоящее письмо на плотной кремовой бумаге.
Она писала, что скучает. Что совершила ошибки. Что хочет увидеть внука хотя бы через стекло.
Ниви положила письмо на стол.
— Решать тебе.
Я прочитал его ещё раз.
Потом ответил всего одной строкой:
«Я не буду возвращать тебя в жизнь, из которой с таким трудом нас спасал».
Письмо я не отправил. Передал его адвокату вместе с остальными материалами.
Через месяц мы поехали к реке. Было холодно, но уже не страшно. Рафи спал в новой коляске, укрытый толстым одеялом. Ниви держала меня за руку.
— Ты когда-нибудь жалеешь, что вернулся той ночью? — спросила она.
— Я жалею только, что не вернулся раньше.
Она остановилась.
Я достал из кармана деревянную коробку и показал ей ленту с маленькими жёлтыми звёздами.
— Я думал выбросить её.
— Почему не выбросил?
— Потому что теперь она напоминает не о том, что у нас отняли. А о том, что мы нашли друг друга.
Ниви улыбнулась и прислонилась к моему плечу.
Вечером дома я повесил ленту над детской кроваткой. Она тихо шевельнулась от тёплого воздуха, и жёлтые звёзды поплыли по стене.
Рафи открыл глаза.
Я наклонился к нему.
— Я здесь, сынок.
И впервые в нашей квартире стало по-настоящему тепло.
Пропустили начало?
