ЧАСТЬ 4
…В трубке зашуршали бумаги.
— Какой документ? — спросила я.
— Свидетельство о праве на наследство вашей бабушки, — ответил банковский сотрудник. — И доверенность на ваше имя.
Я посмотрела на Бориса.
Он стоял у стены, прижав ладонь к часам, которые когда-то подарила ему я. Стекло на циферблате было треснуто, хотя минуту назад оно казалось целым.
— Я ничего не открывала, — сказала я.
— Мы это понимаем. Но счёт успел получить один перевод. Двести восемьдесят тысяч.
Ирина выругалась вполголоса.
Елена закрыла глаза.
— Вот куда ушли мои деньги, — сказала она.
Борис резко повернулся к ней.
— Не начинай.
— Ты перевёл их на счёт мёртвой женщины?
— Это был временный счёт.
— На имя моей бабушки, — уточнила я.
Он посмотрел на меня, и в его взгляде впервые появилась не злость, а настоящая паника.
— Я собирался вернуть всё до того, как ты узнаешь.
— Ты даже не знал, что я знаю.
Нотариус поднялась.
— Все остаются здесь. Я вызываю представителей банка и фиксирую документы.
Я остановила её.
— Нет. Сначала я хочу услышать его.
Борис нервно усмехнулся.
— Что именно?
— Когда ты начал?
Он молчал, глядя на красную папку Елены.
— После провала компании, — сказал он наконец. — Я взял кредит. Потом ещё один. Думал, что отобьюсь. Не получилось.
— И ты решил продать квартиру.
— Это была единственная возможность.
— Нет. Единственной возможностью было сказать мне правду.
— Ты бы ушла.
Я почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось.
— Ты боялся, что я уйду, поэтому решил оставить меня без денег и жилья?
— Я хотел сохранить семью.
Елена рассмеялась коротко и горько.
— Не смей называть это семьёй. Ты обещал мне Париж, а ей — долги.
Борис бросил на неё взгляд.
— Я любил тебя.
— Нет, — ответила Елена. — Ты любил выход, который я могла тебе оплатить.
В этих словах было столько усталости, что я впервые увидела в ней не соперницу, а ещё одну женщину, которую он использовал.
Через час мы сидели в банковском кабинете. На столе лежала распечатка движения средств. Рядом стояла моя медная рыбка-закладка. Я положила её туда, когда искала в сумке ручку, и вдруг вспомнила, откуда у Бориса появился доступ к наследственным документам.
В день похорон бабушки я попросила его убрать папку в сейф. Он тогда обнял меня и сказал, что теперь всё будет хранить сам.
Я поверила.
Банк подтвердил: счёт открыли по копии свидетельства и нотариальной доверенности, которую Борис изготовил вместе с Виктором Лапиным. Но Лапин передал не только бумаги. Он оставил собственноручную расписку, где указал, что Борис обещал ему пятьдесят тысяч после сделки.
— Почему Лапин пошёл против него? — спросила я.
— Борис не заплатил ему даже аванс, — ответила нотариус. — А ещё Лапин понял, что подпись под доверенностью может стоить ему свободы.
Ирина наклонилась ко мне.
— Ань, нужно решить, что делать с деньгами Елены.
Я посмотрела на неё.
— Сначала вернуть их.
— Но они на счету, связанном с твоей бабушкой.
— Значит, найдём законный способ вернуть.
Елена сжала пальцы.
— Я не хочу, чтобы вы расплачивались за его поступки.
— Я тоже не хочу, — сказала я. — Но твои деньги должны вернуться к тебе. Не к нему и не ко мне.
Борис вскочил.
— Вы обе с ума сошли? Если деньги уйдут, кредиторы заберут всё!
— Пусть забирают то, что принадлежит тебе, — ответила я.
— Анна, ты не понимаешь. У меня ничего не останется.
Я посмотрела на его часы.
— У тебя останется правда о том, что ты сделал.
Он снял часы и положил их на стол.
— Возьми. Они дорогие.
— Я не хочу твоих подарков.
— Тогда чего ты хочешь?
Я достала из папки копию договора на квартиру.
— Чтобы ты подписал соглашение о раздельном проживании и отказался от любых распоряжений нашим жильём. И чтобы ты письменно признал долг Елене.
Он уставился на меня.
— Ты хочешь развода?
Я подумала о ночах, когда ждала его с работы, о собственных деньгах, которые называла «нашими», о том, как он произнёс: «Она всё стерпит».
— Я хочу прекратить быть частью твоей схемы.
Подписать он согласился не сразу. Сначала пытался торговаться, кричал, обвинял меня в жестокости. Потом увидел, что Елена передала нотариусу расписку, а Лапин — все черновики сделки.
Его подпись появилась на последнем листе дрожащей и кривой.
Не моей.
Настоящей.
Деньги Елены вернули через банковскую процедуру. Перевод со счёта, созданного на имя бабушки, отменили, а доступ к нему закрыли. Мои документы восстановили в реестре, и квартиру больше нельзя было отчуждать без моего личного присутствия.
Борис продал машину и большую часть оборудования своей компании, чтобы покрыть долги. Париж исчез из его планов. Вместо прогулок по Елисейским полям он несколько месяцев разбирался с тем, что сам навалил на себя.
Я не следила за ним.
Елена иногда писала Ирине, что получила очередную часть денег. Она не стала моей подругой, но однажды прислала мне фотографию своей матери в больнице и коротко сообщила: «Лечение началось».
Я сохранила это сообщение.
Не ради Елены. Ради того, чтобы помнить: за каждым красивым обещанием Бориса стоял чей-то настоящий страх.
Развод прошёл без спектакля. Борис просил встретиться наедине, но я выбрала нотариальную контору. Там пахло лимоном, бумагой и металлическими чернилами. На столе лежала моя тетрадь с бабушкиными рецептами. Я принесла её не случайно.
— Ты правда ничего не хочешь оставить? — спросил Борис.
— Оставить?
— Наши фотографии. Мебель. Ту жизнь.
Я провела пальцем по медной рыбке-закладке, торчавшей из тетради.
— Фотографии забери. Мебель тоже. Но тетрадь останется мне.
Он усмехнулся.
— Из-за рецептов?
— Нет. Из-за страницы, которую ты никогда не читал.
Я открыла тетрадь на середине. Между рецептами бабушки был вложен лист с её почерком: она записала, что квартира досталась мне лично и никогда не должна переходить человеку, который использует моё доверие против меня.
Борис прочитал несколько строк.
— Ты знала, что квартира твоя?
— Знала. Просто верила, что мы строим в ней общую жизнь.
Он опустил лист.
— А если бы я сказал правду?
— Тогда у тебя был бы шанс просить помощи.
— А теперь?
Я закрыла тетрадь.
— Теперь у тебя есть только последствия.
Я не почувствовала триумфа. Только усталость и странную лёгкость, будто всё это время несла на плечах чужой чемодан.
Перед уходом Борис задержался у стола.
— Анна.
Я посмотрела на него.
— Что?
Он достал из кармана медную рыбку.
Я сразу поняла, что это не моя. Моя лежала в тетради.
— Я нашёл её в ящике, — сказал он. — Ты потеряла вторую?
Я взяла брелок и перевернула его. На обратной стороне были выгравированы две даты: день, когда бабушка подарила мне квартиру, и день, когда я вышла замуж.
Я никогда не видела эту гравировку. Борис спрятал второй экземпляр в ящике вместе с документами, словно заранее хотел оставить себе доказательство того, что когда-то был частью моей жизни.
— Оставь себе, — сказала я.
Он сжал рыбку в ладони.
— Почему?
— Потому что она больше не открывает тебе ничего.
Он ушёл с этим маленьким металлическим предметом, а я вернулась к столу. Елена ждала в коридоре и кивнула мне.
— Вы уверены, что не хотите забрать его часы? — спросила она.
— Пусть продаёт. Ему понадобится оплатить последний долг.
Она впервые улыбнулась — не Борису, а самой себе.
Я открыла бабушкину тетрадь и нашла рецепт лосося. На полях стояла её запись: «Не добавляй больше соли, чем нужно. Даже хорошее блюдо можно испортить, если не знать меры».
Я достала телефон и написала Ирине: «Купи лимоны. Сегодня приготовлю ужин для себя».
Потом положила рядом с рецептом список имён: Елена, Виктор, банковский служащий, нотариус. Люди, которые помогли вытащить правду наружу.
Последней я вписала фамилию бабушки.
И закрыла тетрадь, оставив медную рыбку между страницами — там, где Борис уже никогда не сможет её найти.
Пропустили начало?
