ЧАСТЬ 4
…Я вырвал телефон из кармана так резко, что он ударился о край стола.
— Заблокируйте платёж, — сказал я.
— Мы уже пытались. Нужна личная подпись госпожи Орловой.
— Она здесь.
— Тогда пусть она подойдёт к терминалу. И возьмите с собой свидетеля.
Элеонора вцепилась пальцами в спинку стула. Дерево тихо скрипнуло.
— Геннадий, что происходит?
— Давид оформил на тебя медицинское заявление. По нему ты якобы не можешь распоряжаться своими деньгами.
— Но я здорова.
— Я знаю.
Давид оттолкнулся от стены.
— Это была страховка!
— Для кого?
— Для семьи.
— У семьи есть имя?
Он посмотрел на Викторию. Она отвела взгляд к разорванному платью, словно надеялась спрятаться в его шёлковых складках.
— Не втягивай её, — сказал Давид.
— Она уже втянута. Её компания указана получателем.
Виктория резко подняла подбородок.
— Я ничего не подделывала.
— Но ты знала.
— Я знала, что твой отец никогда не отдаст тебе контроль добровольно.
— Поэтому ты решила объявить мою мать недееспособной?
— Поэтому я решила спасти то, что мы построили.
Элеонора посмотрела на неё спокойно, и от этого спокойствия Виктория начала терять уверенность.
— Вы ничего не строили, — сказала моя жена. — Вы выбирали стены, которые уже оплатили другие.
Из зала донеслись приглушённые голоса. Гости догадались, что праздник закончился, но никто не уходил. Сергей принёс папку, а Михаил встал рядом с ним.
— Нам нужно в регистрационную комнату, — сказал Сергей. — Платёж будет отправлен через двадцать минут.
Мы пошли по коридору. Элеонора шла между мной и Михаилом. Давид двигался следом, будто боялся остаться один.
В маленькой комнате стоял компьютер, пахло горячей пылью и апельсиновой коркой. Регистратор включила экран.
— Здесь заявление, — сказала она. — Подпись поставлена электронной печатью господина Давида Орлова.
— Я не ставил её сегодня, — ответил Давид.
— Но пароль вводили с вашего телефона.
Он достал телефон. На экране было множество сообщений от Виктории. Одно из них он открыл, не заметив, что все видят: «После тоста он подпишет. Если не подпишет — справка всё решит».
Виктория рванулась к нему.
— Ты обещал, что удалил переписку!
Гости за дверью ахнули. Давид отступил.
— Ты сама отправляла мне инструкции.
— Потому что ты трусил!
— Я трусил? Это ты приклеила мать к стулу!
Он произнёс это громко. Слишком громко.
Элеонора закрыла глаза. Я увидел, как её пальцы легли на маленькую кленовую брошь. Она держалась за неё, когда не могла держаться за меня.
Регистратор повернула экран к ней.
— Госпожа Орлова, подтвердите личность и подпишите отказ от медицинского заявления.
Элеонора взяла электронное перо.
Давид вдруг опустился перед ней на колени.
— Мама, пожалуйста. Я всё исправлю.
— Ты просишь меня сейчас или просишь деньги?
— Я не хотел, чтобы всё так вышло.
— Но хотел, чтобы я не могла возразить.
Он сжал ладони.
— Я боялся снова стать никем.
Вот этого признания я не ожидал. Давид всегда прятал страх за дорогими часами, громкими словами и чужими заслугами. Теперь страх лежал перед нами, без костюма и улыбки.
Элеонора не смягчилась.
— Ты уже был никем для себя самого. А я всё это время пыталась сделать из тебя человека.
Она подписала документ.
На экране появилась отметка: заявление отменено, платёж заблокирован.
Но деньги фонда были не единственной потерей Давида.
Сергей положил передо мной ещё один лист.
— Если вы активируете пункт о нарушении доверия, дом и фирма перейдут под независимое управление. Давид останется без должности и без права распоряжаться семейными активами.
— Активируйте, — сказала Элеонора.
Я посмотрел на неё.
— Ты уверена?
— Впервые за весь вечер — абсолютно.
Давид поднялся.
— Вы выгоните меня из дома?
— Нет, — ответил я. — Я дам тебе тридцать дней, чтобы забрать личные вещи. Дом больше не будет твоей декорацией.
— А фирма?
— Её возглавит Михаил. Он знает, как ты её создал и как довёл до края.
Михаил нахмурился.
— Я соглашусь только при одном условии.
— Каком?
— Часть прибыли пойдёт на погашение долгов сотрудников. Они не виноваты, что Давид играл в хозяина.
Я кивнул.
— Так и будет.
Виктория смотрела на свой испорченный наряд. Её бабушкиное платье больше нельзя было спасти, но и это оказалось не самым страшным. Сергей передал ей уведомление о расторжении аренды дома, оформленной через мою компанию.
— Ты не можешь забрать дом, — прошептала она.
— Я его не забираю, — ответил я. — Я прекращаю платить за вашу ложь.
Она повернулась к Давиду.
— Скажи ему, что это наша собственность.
Давид долго смотрел на неё.
— Ты знала о справке.
— Я хотела защитить нас.
— Нет. Ты хотела получить всё до того, как он успеет понять.
Виктория отступила.
— Ты выбираешь их?
— Я выбираю хотя бы один раз не прятаться за чужими деньгами.
Она ушла из комнаты, оставив на полу тонкий блестящий кусок разорванного шёлка. Никто не побежал за ней.
Давид остался.
Он подошёл к матери, но остановился на расстоянии вытянутой руки.
— Мама, я не знаю, что сказать.
— Скажи правду.
— Я завидовал тебе.
Элеонора нахмурилась.
— Мне?
— Ты могла жить без того, чтобы всем доказывать свою ценность. А я каждый день боялся, что люди увидят: я ничего не умею без отца.
Я хотел перебить его, но Элеонора подняла ладонь.
— Продолжай.
Давид сглотнул.
— Когда я увидел тебя у зеркала, папа, я понял, что ты всё услышал. И всё равно решил довести шутку до конца. Мне было легче унизить маму, чем признаться, что я боюсь потерять контроль.
Элеонора сняла с его пиджака белую нитку. Жест был привычным, почти материнским, но лицо её оставалось твёрдым.
— Ты не потерял контроль, Давид. Ты потерял право притворяться, что я тебе что-то должна.
Он кивнул.
— Я буду работать у Михаила.
— Если он согласится.
— Я выплачу долги сотрудникам.
— Не обещай. Подпиши бумаги.
На рассвете Михаил разложил на длинном свадебном столе новые договоры. Музыканты уже унесли инструменты, а на полу ещё блестели осколки бокалов. Давид подписал отказ от управления фирмой, график выплат и разрешение на независимую проверку всех счетов.
Рука у него дрожала.
Элеонора сидела рядом на чистом стуле. Я поставил перед ней чашку чая, потому что шампанское она больше не хотела видеть.
— А что будет с домом? — спросил Давид.
— В нём поселятся сотрудники, которым ты не выплатил зарплату, — ответил я. — Мы переоборудуем его в мастерскую и учебный центр.
— Ты отдашь дом им?
— Я верну его тем, из-за кого он вообще существует.
Давид посмотрел на мать.
— А мне где жить?
— В маленькой квартире над мастерской, — сказала Элеонора. — Если будешь работать, а не изображать владельца.
Он кивнул. Это не было прощением. Но это был первый договор в его жизни, который он не пытался обойти.
Перед уходом я увидел в коридоре тот самый стул. На бархате остались мутные следы клея. Рядом лежала испорченная брошь? Нет — брошь была у Элеоноры, крепко приколотая к её платью.
Я взял стул и понёс его в мастерскую. Там из него сделали табурет для первого рабочего места Михаила.
Когда тот сел, дерево выдержало.
Элеонора положила ладонь на мою руку.
— Ты всё-таки испортил им свадьбу.
— Нет, — сказал я, глядя на Давида, который подписывал последний лист. — Я просто перестал украшать ложь.
И в пустом зале единственным громким звуком стал скрип пера, которым мой сын наконец подписал не чужую мечту, а собственный долг.
Пропустили начало?
