ЧАСТЬ 4
Фотография была маленькой, с загнутым уголком. На ней Эмили сидела на плечах у матери, Рэйчел, а Томас стоял рядом и улыбался в объектив.
Но на обороте Рэйчел написала дату и одну фразу: «Если Эмили скажет, что видит змею, позвоните Лене».
Я перечитала запись дважды.
— Где вы это нашли? — спросила я.
Лена сидела в коридоре клиники, сцепив руки на коленях. На её пальце блестело простое серебряное кольцо, а под ногтями осталась земля — она, кажется, сорвалась с места прямо из сада.
— Рэйчел прислала мне фотографию за три недели до смерти, — ответила она. — Я не поняла, что она имела в виду. Томас сказал, что это её страх после болезни. Потом он сменил номер, перестал пускать меня в дом и сказал, что Эмили не хочет меня видеть.
— Вы поверили?
Лена закрыла глаза.
— Я хотела поверить. Так было легче, чем признать, что мой сын способен на это.
За стеклом процедурной Эмили лежала на высокой кровати. Ей дали воду и укрыли жёлтым одеялом. Плюшевый кролик сидел у неё под локтем. Врач осматривал следы на запястьях, а социальная работница записывала каждое слово.
— Она сказала, что змея — это не предмет, — сообщила врач. — Это слово, которое придумала мать. Рэйчел учила дочь называть опасность так, чтобы Томас не понял, о чём речь.
Я почувствовала, как меня обожгло изнутри.
Рэйчел знала.
Она пыталась оставить дочери путь к спасению, но умерла раньше, чем успела объяснить его сестре.
Лена поднялась.
— Я хочу увидеть Эмили.
— Только если она согласится, — ответила социальная работница.
Когда Эмили услышала имя бабушки, она долго смотрела на кролика. Потом спросила:
— Она сердится на меня?
Лена вошла в палату и остановилась у двери. Не подошла ближе.
— Я сержусь не на тебя, — сказала она. — Я сержусь на себя.
— Почему ты не приходила?
— Потому что я поверила твоему папе.
Эмили отвернулась.
— Мама говорила, что ты умеешь печь пирог с вишней.
— Умею. Но сначала я испеку тебе такой, какой ты сама выберешь.
— С корицей?
— С корицей.
Девочка кивнула и протянула руку. Лена не схватила её, а положила ладонь на край кровати. Эмили сама вложила пальцы в её руку.
В это время Томаса вывели из клиники через служебный коридор. Он увидел меня у поста медсестры и остановился.
— Вы диспетчер? — спросил он.
— Да.
— Вы слышали только её сторону.
— Я слышала, как она просила о помощи.
— Я не хотел причинить ей вред.
— Но причиняли.
Он посмотрел на фотографию в руках Лены.
— Моя жена была больна. Она всё выдумывала.
— Тогда почему она оставила дочери кодовое слово?
Томас дёрнул подбородком.
— Потому что боялась меня.
Впервые он сам произнёс это вслух. Не как признание, а как обвинение против умершей женщины. Но слова уже нельзя было вернуть.
Его поместили под стражу до заседания по мере защиты ребёнка. Томас лишился права приближаться к Эмили, а дом опечатали для осмотра. Дэниел позже рассказал мне, что в кладовой нашли ремни, замок на внешней стороне двери и коробку с письмами Рэйчел. Томас не уничтожил их. Он спрятал их за банкой краски.
В одном письме Рэйчел писала Лене: «Если со мной что-то случится, не спрашивай Эмили, почему она молчит. Спроси, чего она боится назвать».
Эти строки стали главным доказательством того, что происходило дома, но для Эмили они значили другое. Они показали, что мама не бросила её.
На следующий день я приехала в центр временной защиты, хотя диспетчерам обычно не разрешали навещать тех, кому они помогли. Социальная работница сделала исключение: Эмили сама попросила передать мне кое-что.
Она сидела за низким столиком и раскладывала цветные карандаши. На столе лежал тот самый зелёный блокнот. Последняя страница была чистой.
— Я больше не рисую змею, — сказала она.
— Что ты нарисуешь?
— Место, где дверь не запирают.
— Это хорошее место.
— Там будет бабушка. И миссис Белл. И вы тоже.
— Я буду там только на рисунке.
— На рисунке можно всех оставить.
Она выбрала жёлтый карандаш и провела линию по центру страницы. Потом нарисовала дверь, но без ручки снаружи. Рядом появился стол с пирогом, а над ним — маленькая бумажная табличка.
— Что написано? — спросила я.
Эмили перевернула блокнот ко мне.
Детскими неровными буквами там было выведено: «Сюда можно войти, если тебя зовут».
Я не стала исправлять ни одной буквы.
У входа в центр Лена ждала её с формой для пирога, завёрнутой в полотенце. Эвелин принесла новый плюшевый кролик, потому что старого оставили среди вещественных доказательств. Социальная работница держала папку с решением о временной опеке.
Эмили вышла к ним, прижимая зелёный блокнот к груди.
— Бабушка, — сказала она, — а можно сегодня испечь пирог?
— Можно.
— И поставить его на стол?
— Конечно.
— Тогда я сама выберу, где будет дверь.
Лена улыбнулась сквозь слёзы.
— А где ты её нарисуешь?
Эмили посмотрела на меня, потом открыла блокнот на последней странице.
— Там, где слышат, — ответила она.
И под жёлтой дверью она нарисовала маленькую телефонную трубку, из которой вместо гудка выходило одно слово: «Я здесь».
Пропустили начало?
