ЧАСТЬ 4
Мы приехали в больницу в половине одиннадцатого вечера.
В коридоре пахло хлоркой и мокрыми куртками. У кабинета главного врача стоял мужчина в дорогом пальто и держал мою папку.
— Вы Анна Соколова? — спросил он.
— Да.
— Тогда вам лучше не вмешиваться. Я представляю интересы вашей семьи.
— А я представляю интересы Анны, — сказал Сергей, вставая между нами.
Мужчина улыбнулся.
— У меня есть доверенность.
— Поддельная, — ответила я.
Он перестал улыбаться.
Главный врач вышел из кабинета, держа в руках моё личное дело.
— Господа, я вызываю службу безопасности. Здесь слишком много несоответствий.
— Вы не понимаете, — начал мужчина. — Девушка отказалась от распределения.
— Она стоит перед вами и говорит, что не отказывалась, — перебил Сергей.
— Её родители подтвердили обратное.
Я достала телефон и включила запись.
Голос отца разнёсся по пустому коридору:
— Если она уедет, мы потеряем контроль. Нужно сделать так, чтобы она вернулась сама. А если не захочет — документы заставят.
Мужчина в пальто побледнел.
Главный врач посмотрел на него.
— Вы это слышали?
— Запись можно подделать.
Сергей положил на стол копию соглашения фонда, банковские переводы и заключение эксперта о подписи.
— А это тоже подделка?
Мужчина открыл рот, но не нашёл ответа.
Через десять минут приехали сотрудники полиции. Я стояла у окна, прижимая к груди свою папку, и смотрела, как дождь превращает фонари в длинные жёлтые полосы.
Отец звонил семь раз.
На восьмой я ответила.
— Где вы? — спросил он. — Немедленно возвращайся домой.
— Я не вернусь сегодня.
— Ты не понимаешь, что делаешь. Мы можем потерять всё.
— Вы уже потеряли то, что пытались удержать.
— Анна, я твой отец.
— А я не ваша собственность.
Он тяжело задышал.
— Мы сделали это ради Маши.
— Нет. Вы сделали это, чтобы не потерять деньги и привычную власть. Маше нужна помощь, но ей не нужна сестра, запертая рядом с ней.
В трубке раздался сухой щелчок. Отец отключился.
На следующий день состоялся разговор в кабинете следователя. Мать пришла в тёмном пальто, отец — с адвокатом, а Маша сидела рядом со мной и крутила в пальцах жёлтый брелок.
Адвокат долго листал документы, потом снял очки.
— Я не буду представлять вас дальше, — сказал он моему отцу.
— Что ты несёшь?
— Я согласился на семейный спор. Но здесь признаки подделки документов и незаконного получения выплат. Это уже не семейная ссора.
Мать тихо заплакала.
Я не почувствовала удовлетворения. Только усталость.
Следователь включил запись, сделанную в кабинете фонда.
Сначала прозвучал голос отца:
— Анна всё равно останется с Машей. Она обязана семье.
Потом мать сказала:
— Главное, чтобы она не узнала про выплаты.
В кабинете стало тихо.
Отец слушал собственные слова, не отрывая взгляда от стола. Когда запись закончилась, он медленно поднял голову.
— Я не думал, что это так прозвучит.
— А как это должно было звучать? — спросила я.
Он не ответил.
Через несколько недель фонд прекратил выплаты, а незаконное соглашение признали недействительным. Родителям пришлось вернуть часть денег. Подделку подписи передали на экспертизу, и против отца возбудили дело. Мать получила условное наказание и обязалась пройти курс семейного консультирования.
Маше назначили независимого социального работника и новую врачебную команду. Она больше не зависела от моих поездок, моих ночей и моего страха.
Самым тяжёлым оказался не кабинет следователя.
Самым тяжёлым был мой бывший угол в родительской квартире.
Я приехала забрать вещи в субботу утром. На стене остался светлый прямоугольник от снятой полки. Под кроватью лежали старые учебники по анатомии, а на письменном столе — пустая коробка из-под бумажных браслетов, которые я собирала после практики.
Мать стояла в дверях.
— Ты можешь остаться, — сказала она.
— Нет.
— Мы всё исправим.
— Некоторые вещи нельзя исправить тем, что снова попросят меня потерпеть.
Она отвернулась.
Я забрала только диплом, несколько книг и маленький жёлтый брелок Маши. Бумажный браслет с моим именем лежал в кармане халата. Чернила почти исчезли, но я не выбросила его.
Через три месяца я уже работала в детской эндокринологии в другом городе. По утрам я приходила раньше всех, открывала окно в ординаторской и ставила чайник. На подоконнике стоял рисунок, который прислала Маша: две фигуры под огромным жёлтым солнцем. Над одной было написано «Аня», над другой — «Маша».
На обороте она вывела: «Теперь мы рядом, даже если не живём вместе».
Она научилась сама рассчитывать дозу, вести дневник и звонить врачу, а не мне. Иногда она всё равно набирала мой номер.
— Ты занята?
— Для тебя — нет. Но говорить можем недолго, хорошо?
— Хорошо.
Это было новое слово в нашей семье: «хорошо» без чувства вины.
Первый снег выпал в ноябре. Я шла с работы через площадь, когда телефон снова зазвонил.
Отец.
Я долго смотрела на экран.
Потом ответила.
— Привет, пап.
— Я хочу встретиться.
— Зачем?
— Просто поговорить. Я понял многое.
За его спиной в трубке кто-то кашлянул. Когда-то этот звук мгновенно заставил бы меня разворачиваться и бежать домой.
Теперь я спокойно спросила:
— Ты хочешь извиниться или попросить меня снова всё исправить?
Он молчал.
— Я не знаю, — наконец сказал он.
— Тогда нам пока не о чем говорить.
— Ты стала чужой.
— Нет. Я впервые стала своей.
Я отключила телефон.
Вечером Маша прислала фотографию. На ней лежал её старый жёлтый брелок, такой же, как тот, который она отдала мне перед больницей. Только теперь рядом стояли два новых брелока — один в форме сердца, другой в форме маленького дома.
«Я купила их сама», — написала она. — «Дом теперь тоже будет моим».
Я прикрепила свой брелок к ключам от квартиры. Бумажный браслет с почти стёртым именем положила рядом, в ящик стола. Не как напоминание о том, кем меня хотели сделать.
Как доказательство того, что моё имя всё-таки осталось моим.
За окном снег ложился на подоконник, а телефон впервые за много лет молчал.
Я закрыла ящик.
И пошла домой — туда, где меня никто не ждал как обязанность.
Пропустили начало?
