ЧАСТЬ 4
Лечение должно начаться немедленно.
Я вырвала письмо из рук Лукаса.
— Что значит «обнаружили»? — спросила я.
— В школьном обследовании нашли шум в сердце, — ответил он. — Клиника несколько раз пыталась связаться с указанным в старых медицинских документах отцом.
Итан услышал это и шагнул ко мне.
— Почему мне никто не позвонил?
Я повернулась к нему.
— Потому что твой адрес десять лет был недоступен для нас. А теперь ты спрашиваешь, почему тебя не позвали к беде?
Ноа стоял рядом с сестрой, бледный, но упрямый.
— Я не собираюсь умирать, — сказал он. — Просто хочу знать, сколько стоит лечение.
— Не говори так, — прошептала я.
— Мама, я просто считаю факты.
В его голосе звучал тот же холодный расчёт, который я слышала у Итана. Но за ним прятался страх.
Итан опустился перед сыном на колено.
— Ноа, я оплачу всё.
— Вы же только что сказали, что компания теперь наша.
— Компания не важнее тебя.
— Вы её даже не знали.
Эта фраза попала точно в цель.
Маргарет резко схватила сумочку и направилась к служебному проходу. Гарольд перегородил ей дорогу.
— Вы не можете уйти, — сказал он.
— Убери руки.
— Я не трогаю вас. Просто прошу дождаться совета директоров.
— Ты предал семью ради женщины, которая хочет отнять у нас всё.
Я почувствовала, как внутри поднимается ярость.
— Нет, Маргарет. Я хочу вернуть детям то, что вы спрятали. Вы сами превратили наследство в оружие.
— Ты пришла за деньгами!
Лукас достал из папки расчёт и положил его на стол.
— Клэр отказалась от требования о выплате за десять лет. Она просит только оплатить лечение Ноа и оформить детям долю, которая уже была им обещана.
Итан посмотрел на меня.
— Ты отказалась от алиментов?
— Я не отказалась. Я устала доказывать, что дети существуют.
— Тогда возьми деньги.
— Не предлагай мне деньги так, будто это извинение.
Он сжал губы.
— Что мне сделать?
Я хотела сказать: исчезнуть. Это было бы проще. Но Ноа держался за край стола, а Софи смотрела на отца с такой надеждой, которую боялась показать.
— Поезжай с нами в клинику, — сказала я. — Не как миллиардер. Не как отец из газет. Как человек, который хочет узнать, кого он потерял.
Итан кивнул.
Маргарет засмеялась сухо и зло.
— Ты думаешь, он бросит всё из-за двух детей?
Итан повернулся к ней.
— Я уже бросил их однажды. Только не знал, что именно сделал.
— И ты отдашь им контроль над компанией?
— Да.
— Твой отец перевернётся в могиле.
— Тогда пусть узнает, что его сын наконец подписал что-то сам.
В понедельник утром мы сидели в кабинете совета директоров. За длинным столом лежали оригиналы фонда, банковская выписка и письмо врача. Маргарет пришла с адвокатами, но никто не смотрел на неё с прежним уважением.
Председатель совета снял очки.
— Господин Салливан, подтверждаете, что дети Клэр являются вашими наследниками?
Итан посмотрел на Ноа и Софи.
— Подтверждаю.
— И согласны передать им контрольную долю после достижения совершеннолетия?
— Согласен.
Я вмешалась:
— Не детям напрямую. В независимый фонд. Без права Итана или Маргарет использовать его для давления.
Итан повернул голову.
— Я согласен.
Маргарет встала.
— Ты уничтожаешь всё, что построил.
— Нет, — сказал он. — Я перестаю строить это на чужой жизни.
Она посмотрела на меня.
— Ты всё равно не получишь его обратно.
Я почувствовала, как Софи сжала мою ладонь.
— Я не пришла за ним.
Это была правда. Я пришла за признанием существования моих детей. Но после клиники, после того как Итан всю ночь просидел у двери кабинета, не требуя впустить его, ситуация стала сложнее.
Врач объяснил, что болезнь Ноа можно лечить. Не обещал лёгкого пути. Не обещал, что одна операция всё исправит. Но шанс был высоким.
— Я хочу быть рядом, — сказал Итан.
— Рядом — это не фотографии, — ответила я.
— Я знаю.
— Рядом — это школа, анализы, скучные понедельники и разговоры, когда тебе не хочется слушать.
— Я знаю.
— Нет. Пока не знаешь.
Он кивнул.
— Тогда научи меня.
Софи сидела на стуле и крутила серебряную брошь.
— А если мы не захотим называть тебя папой?
Итан ответил не сразу.
— Тогда я буду Итаном. Пока вы сами не решите.
Ноа взглянул на него.
— А можно мне десять процентов на медицинскую технологию?
Итан впервые улыбнулся по-настоящему, без телевизионной печали.
— Можно обсудить.
— Не обсуждать. Подписать.
— Сначала вылечим сердце.
— Справедливо.
Через неделю Итан отказался от интервью, на котором должен был рассказывать о своей «одинокой жизни». Вместо этого он отправил журналистам короткое заявление: он десять лет публично говорил неправду, потому что позволил чужому решению стать своей судьбой. Имена детей он не раскрыл без их согласия.
Маргарет покинула совет директоров. Она не попала в тюрьму и не стала карикатурным чудовищем. Но лишилась доступа к фонду, компании и семье, которую пыталась удержать руками.
Гарольд получил не только обещанную пенсию. Ноа настоял, чтобы его назначили консультантом семейного фонда.
— Он единственный взрослый, который сказал правду, — заявил мальчик.
В день первой процедуры Ноа лежал на больничной койке и смотрел на отца.
— Ты будешь ждать?
— За дверью.
— Не уйдёшь?
— Нет.
— Даже если позвонят журналисты?
Итан снял дорогие часы и положил их на тумбочку.
— Я отключил телефон.
Ноа кивнул и протянул ему лист.
— Это мой новый список вопросов.
Итан взял бумагу обеими руками.
— Я отвечу на все.
— Даже если неудобные?
— Особенно на них.
Двери операционной закрылись. Я осталась в коридоре рядом с Софи. Итан сел на пол, прислонившись спиной к стене, и сжал лист Ноа так осторожно, словно это был самый дорогой документ в его жизни.
Через два часа врач вышел и сказал, что операция прошла успешно.
Софи заплакала. Я закрыла лицо ладонями. Итан не бросился к врачу и не позвонил совету директоров. Он просто спросил:
— Можно мне увидеть сына?
В палате Ноа ещё спал под белой простынёй. На тумбочке лежала серебряная брошь Софи: булавка сломалась в тот вечер, и Итан отвёз её ювелиру, чтобы восстановить.
Он положил рядом маленькую коробочку.
— Это не подарок за всё, — сказал он. — Просто я понял, что некоторые вещи нельзя чинить деньгами. Но можно хотя бы не позволять им рассыпаться дальше.
Софи открыла коробочку. Внутри была брошь с новой застёжкой и крошечной гравировкой на обратной стороне.
«Для Софи. Не от семьи Салливанов. От человека, который учится быть рядом».
Она долго смотрела на надпись.
— Можешь остаться, Итан, — сказала она. — Но завтра я сама выберу, что надеть.
— Конечно.
Ноа, не открывая глаз, пробормотал:
— И десять процентов.
Итан выдохнул со смехом, который тут же превратился в слёзы.
— И десять процентов.
Я посмотрела на троих и поняла: прошлое не исчезло. Тридцать долларов, мокрый асфальт и десять лет одиночества никуда не делись. Но теперь у моих детей было то, чего он когда-то лишил их одним жестом: возможность самим решить, кем он станет в их жизни.
А на больничной тумбочке серебряная звезда блеснула рядом со списком вопросов, где первым пунктом стояло: «Почему ты ушёл?»
Пропустили начало?
