ЧАСТЬ 4
…Роман закрыл глаза, но всего на секунду.
— Не отправляйте её домой, — сказал он в телефон. — Я буду через двадцать минут.
— Нам нужен не ваш голос, а подтверждение страховой компании и лечащего врача.
— Вы его получите.
Он передал телефон Данте.
— Едь первым. Подними главного врача. Пусть проверят все документы вручную.
— А вы?
— Я закончу здесь.
Я вцепилась в край скамьи. Латунный ключ лежал у меня на ладони и впивался в кожу.
— Роман, если ты останешься, я не успею.
— Если я уйду сейчас, они уничтожат всё.
— Тогда возьми оригинал.
— Где он?
— В мастерской. В ящике старых часов.
Клаудия резко повернулась к лестнице.
— Ты не поедешь туда.
Роман посмотрел на неё.
— Почему?
— Потому что это ловушка.
— Или потому что там лежит то, чего не должно существовать?
Клаудия побледнела, но быстро овладела собой.
— Ты позволишь больной женщине разрушить семью?
— Нет, мама. Это сделала не она.
Гидеон тихо усмехнулся.
— Поздно изображать благородство, Роман. Сделка уже зарегистрирована в банке. Деньги переведены утром.
— На какой счёт?
Гидеон промолчал.
Данте проверил свой телефон.
— На счёт фонда «Северная гавань». Конечный получатель — благотворительный трест Клаудии Феррара.
Ванесса отступила от разбитого бокала.
— Это невозможно.
— Ты подписывала документы, — сказал Гидеон. — Не притворяйся невинной.
— Я думала, это пожертвования.
— Ты думала только о фотографиях в газетах.
Роман взял папку с разводом и разорвал её пополам. Бумага хрустнула под пальцами.
— Данте, заблокируй все счета фонда. И вызови нотариуса Беллини в мастерскую.
— Без распоряжения совета вы не сможете…
— Совет соберётся через десять минут.
Клаудия шагнула к нему.
— Ты не посмеешь трогать мои деньги.
— Это не твои деньги. Это деньги людей, чьи подписи ты украла.
Она ударила его ладонью по щеке. Звук разнёсся по мраморному холлу.
Роман не коснулся лица.
— Мама, скажи правду сейчас, и я оставлю тебе дом.
— А если нет?
— Тогда ты потеряешь всё, что пыталась купить.
Клаудия посмотрела на меня.
— Ты думаешь, он выбрал тебя? Он просто боится скандала.
Я почувствовала, как внутри поднимается кашель.
— Нет, — сказала я. — Он наконец выбрал последствия.
Слова дались тяжело. На платке снова выступила кровь.
Роман увидел её и перестал спорить.
— Мы едем.
В машине он сел рядом со мной, а не напротив. Между нами пахло кожей, мокрой шерстью и лекарством из моей сумки. Город проносился за стеклом, светофоры расплывались красными пятнами.
— Почему ты не сказала мне о болезни? — спросил он.
— Я говорила.
— Когда?
— В феврале. Ты был на встрече с Ванессой.
Он сжал руки.
— Я думал, ты говоришь о ремонте в мастерской.
— Я сказала: «Мне осталось недолго, если врачи не найдут причину».
Роман отвернулся к стеклу.
— Я слышал только то, что хотел слышать.
— Именно поэтому я оставила тебе письмо.
— В конверте?
— Да. Но сначала мне нужна была твоя подпись.
— Что в письме?
— Прочитаешь после операции.
В мастерской горел один светильник. На верстаке стояли разобранные часы, и от металлических деталей пахло маслом. Марио Беллини ждал нас у дальней стены, опираясь на трость.
— Вы слишком долго не приходили, синьора Феррара, — сказал он.
— Я пыталась вернуть вам долг.
— Ваш отец уже вернул его. Он спас моего сына, когда остальные отвернулись.
Роман посмотрел на него.
— Вы были свидетелем соглашения?
— Я был его составителем. И видел, как ваш отец подписал каждый лист. Он знал, что Клаудия собирается продать мастерскую вместе с портовыми активами.
— Почему молчали?
Беллини опустил глаза на свои старые часы.
— Потому что он попросил меня ждать, пока Роман сам не начнёт спрашивать.
— Он оставил вам это? — я показала ключ.
Старик кивнул.
— Я оставил вам ящик.
Он подошёл к высоким напольным часам. Ключ вошёл в маленькое отверстие под циферблатом. Дерево щёлкнуло, и открылся тайник.
Внутри лежали оригинал соглашения, письма отца Романа и бухгалтерская книга в кожаном переплёте.
Роман взял первое письмо.
«Сын должен знать: Эвелин не держится за наше имя. Она держит на себе то, что мы разрушили».
Роман перечитал строку.
— Он знал обо мне?
— Он знал, что ты видела чужие долги раньше него, — ответил Беллини.
В бухгалтерской книге были перечислены переводы. Деньги уходили из компании через счета подставных благотворительных организаций и возвращались Клаудии. Последняя запись была сделана два дня назад. Рядом стояла подпись Романа, скопированная с брачного контракта.
Он пролистал страницы до конца.
— Здесь ещё один получатель.
Я почувствовала, как холодеют пальцы.
— Кто?
Роман показал мне строку.
Это была клиника, в которой меня должны были оперировать. Клаудия перечислила туда крупную сумму за неделю до моей госпитализации.
— Она купила отказ врача? — спросил Роман.
Беллини покачал головой.
— Не врача. Председателя страхового фонда. Вашей матери принадлежит доля в компании, которая проверяет все экстренные операции.
У меня подкашились ноги.
Роман подхватил меня.
— Эвелин.
— Я в порядке.
— Ты не в порядке уже давно.
— А ты заметил только сегодня.
Он выдержал мой взгляд.
— Да.
Это короткое признание оказалось честнее всех его прежних обещаний.
В этот момент приехал Данте.
— Бригада снова собрана. Но хирург требует, чтобы вы подписали разрешение лично.
Роман посмотрел на меня.
— Я подпишу всё, что нужно.
— Не всё, — сказала я. — Только то, что касается операции. Мастерскую я не отдам даже тебе.
На его лице появилась усталая улыбка.
— Поэтому я и пришёл не за ней.
В клинике свет был слишком ярким. Медсестра прикрепила к моему запястью пластиковую ленту. Роман стоял у стойки и подписывал документы, один за другим. Каждый раз он сначала читал их до последней строки.
— Вам нужно подождать в коридоре, — сказала медсестра.
— Я останусь здесь.
— В операционную родственников не пускают.
Я посмотрела на него.
— Иди.
— Я буду рядом.
— Роман.
Он замолчал, но не отступил.
Я достала из сумки конверт.
— Открой.
Он вскрыл его осторожно, будто внутри лежало стекло.
В письме было всего несколько страниц. Я написала их в мастерской за день до приезда, когда ещё могла говорить без боли.
«Я не прошу тебя любить меня. Прошу только не позволить им сказать, что я пришла за твоими деньгами. Я пришла вернуть имя своему отцу и уйти до того, как ты заметишь, что я больна».
Роман дочитал и сел на металлический стул.
— Ты собиралась уйти одна?
— Да.
— Даже если бы операция прошла плохо?
— Особенно тогда.
Он поднял голову.
— Почему?
— Потому что не хотела, чтобы моя смерть стала твоей обязанностью.
Роман сжал письмо так, что бумага согнулась.
— Ты никогда не была моей обязанностью.
— Тогда кем?
Он ответил не сразу.
— Моей женой. А я был твоим мужем только на бумаге.
Медсестра позвала меня.
Я встала, но перед дверью остановилась.
— Что будет с Клаудией?
— Она потеряет фонд, счета и право управлять компанией. Гидеон передаст все книги совету. Ванесса уйдёт из семейного фонда.
— Ты вызовешь полицию?
— Если документы потребуют. Но сначала я верну деньги тем, у кого их забрали.
— А развод?
Роман посмотрел на разорванную папку, которую всё ещё держал в руке.
— Ты решишь сама. После операции. Без срока до полуночи.
Я кивнула.
— Хорошо.
В операционной пахло спиртом и горячим металлом. Последнее, что я увидела перед наркозом, — латунный ключ у себя на ладони. Я отдала его медсестре.
— Передайте Роману.
Операция длилась четыре часа. Когда я открыла глаза, за окном уже светало, а на стуле рядом сидел Роман. Он держал ключ двумя пальцами и смотрел на него так, будто это был не кусок металла, а приговор его прежней жизни.
— Мастерская? — спросила я.
— Твоя. Окончательно.
— Компания?
— Совет отменил сделку. Деньги возвращаются. Клаудия подписала передачу полномочий.
— Добровольно?
— После того как Беллини показал оригиналы и бухгалтерскую книгу. Она поняла, что больше не может спрятаться за моим именем.
Я закрыла глаза.
— А ты?
— Я продал дом.
Я резко повернула голову, насколько позволили трубки.
— Зачем?
— Потому что он был местом, где ты задыхалась, а я называл это браком.
— Роман…
— Не спорь. На эти деньги я восстановлю мастерскую и фонд помощи рабочим, которых обманула моя семья.
Он положил ключ на столик.
— Но мастерская останется за тобой.
Через несколько дней Беллини принёс мне первый документ нового фонда. В графе руководителя стояло моё имя. Роман не вписал себя даже совладельцем.
Он приходил каждый день, но не входил без стука. Сидел у палаты, читал отчёты и учился спрашивать, нужна ли мне вода, вместо того чтобы решать за меня.
Я не простила его сразу.
И он не просил этого сразу.
В день выписки мы заехали в мастерскую. Внутри пахло маслом, древесной пылью и горячим металлом. На центральном верстаке лежали разобранные часы моего отца.
Роман остановился перед ними.
— Я не умею чинить механизмы.
— Зато умеешь ломать их.
— Учу обратному.
Я протянула ему маленькую отвёртку.
— Тогда держи шестерню. Не дави.
Он послушался. Пальцы у него были сильными, но осторожными.
Старые часы ожили не сразу. Сначала внутри щёлкнуло, потом дрогнул маятник, и наконец механизм отбил семь ударов — столько, сколько было в завещании моего отца.
Роман посмотрел на меня.
— Я могу остаться?
Я поправила на верстаке медную пружину.
— До тех пор, пока не начнёшь решать за меня.
— Справедливо.
— И пока не забудешь читать документы до последней строки.
Он кивнул.
Маятник качнулся, и в глубине часов открылся тот самый маленький тайник.
Там больше ничего не было.
Только записка, которую мы не заметили раньше.
Я развернула её и прочитала вслух:
— «Не отдавайте часы тому, кто торопит вас».
Роман тихо усмехнулся.
— Твой отец знал людей.
— Он знал тебя?
— Нет. Но, кажется, знал мою мать.
Я положила записку рядом с латунным ключом.
Часы снова начали отсчитывать время — не до полуночи, не до чужой сделки и не до моего ухода в клинику.
Просто семь точных ударов над мастерской, которую никто больше не смел у меня отнять.
