ЧАСТЬ 4
Я услышала последние слова врача и не сразу поняла их смысл.
— Софья может стать донором для моей дочери?
— Возможно, — ответил доктор Орлов. — Но это не главное. Главное в том, что Марк знал: Софье нужна пересадка сейчас. Он боялся, что если вы увидите документы, то решите, будто он выбрал чужого ребёнка вместо собственного.
Нина закрыла папку.
— Он сказал мне: «Анна должна узнать всё, но не должна чувствовать, что я купил её согласие страхом».
Я села на стул. Под ладонью оказалась холодная металлическая скоба. В голове снова прозвучал голос Марка на веранде.
«Если не смогу увидеть, как она вырастет, пусть хотя бы кто-то другой получит время».
Виктория стояла у стены, сжимая перстень брата.
— Он не имел права распоряжаться всем один, — сказала она тише.
— Он имел право распоряжаться своим имуществом, — ответила Нина.
— А я? Я была его сестрой.
— Ты была человеком, которому он помогал, — сказал доктор Орлов. — Но помощь не становится наследством только потому, что её привыкли получать.
Виктория резко повернулась ко мне.
— Он оставил тебе мастерскую. Ты даже не умеешь работать с металлом.
— Я не обязана уметь, чтобы не позволить тебе её забрать.
— Там ничего не осталось. Всё продано фонду.
— Не всё, — сказала Нина.
Она достала из папки ещё один лист. Это было свидетельство о передаче мастерской не фонду, а мне.
— Марк оставил вам помещение и оборудование. Деньги от продажи изделий должны были поступать в фонд. Он хотел, чтобы вы продолжили дело, а не закрыли его.
Я вспомнила его запертый нижний ящик и то, как он однажды сказал: «Если я уйду, не продавай стол у окна. На нём я научился всему».
Тогда я решила, что он просто цепляется за вещи.
Теперь поняла: он готовил мне работу, которая удержит меня на ногах.
— Почему вы не отдали мне это сразу? — спросила я.
Нина посмотрела на врача.
— Потому что Виктория пришла в мастерскую в день его госпитализации. Она забрала часть бумаг и сказала, что вы сами просили всё продать.
— Я такого не говорила.
— Мы знаем.
Виктория побледнела.
— Я хотела только вернуть то, что он задолжал мне.
— Ты подделала его подпись, — сказала Нина.
— Я не подделывала!
— Тогда объясни, почему подпись стоит на документе, который Марк подписал за два дня до операции, когда его правая рука была обездвижена.
Нина положила лист на стол.
Виктория посмотрела на него и отступила.
— Мне нужны были деньги, — прошептала она. — Я вложилась в салон, всё провалилось. Марк обещал закрыть долг. Потом заболел и начал отдавать деньги каким-то чужим детям.
— Не чужим, — сказала я. — Просто не тебе.
Эта фраза причинила мне боль сильнее, чем я ожидала. Я не хотела быть победительницей в этой комнате. Я хотела, чтобы Марк был жив и сам спорил с сестрой, раздражённо поднимая бровь.
Доктор Орлов положил ключ на стол.
— В ячейке также лежит письмо вам.
Мы отправились в архив. Номер ячейки был выгравирован на маленькой латунной пластинке, прикреплённой к ключу. Замок щёлкнул, и внутри оказалась прозрачная папка, завернутая в ткань с запахом мятного мыла.
Там были результаты обследования, договор фонда и письмо.
Я развернула его дрожащими пальцами.
«Анна. Если ты читаешь это, значит, я уже не могу спорить с тобой. Не думай, что я отдал Софье то, что принадлежало нашей дочери. Я оставил ей не деньги. Я оставил ей людей, которые будут рядом. А тебе оставил выбор».
Ниже Марк написал, что не хочет, чтобы я превращала мастерскую в памятник его смерти. Он просил открыть там бесплатную комнату для семей, ожидающих пересадку, и назвать её именем нашей дочери.
Внизу стояла короткая приписка: «Если ты не сможешь — продай всё без чувства вины».
Я перечитала строчку дважды.
Он не связывал меня обещанием. Даже умирая, оставлял мне право отказаться.
В тот же день я поехала к Софье. Девочка лежала в палате, слишком маленькая для огромной белой кровати. Её мать держала на коленях папку Марка.
— Он приходил к нам? — спросила я.
— Четыре раза, — ответила женщина. — Прятался от вас, наверное, потому что не хотел, чтобы вы видели, как он устает.
Софья открыла глаза.
— Вы жена Марка?
— Да.
— Он сказал, что у него будет дочка. И что она любит музыку, хотя ещё не родилась.
Я улыбнулась сквозь слёзы.
— Он многое придумывал.
— Он обещал, что я дождусь операции.
Я посмотрела на врача. Тот кивнул: деньги Марка уже позволяли начать подготовку, а нужный орган нашли ночью. Софье оставалось пройти процедуру, и шансы были хорошими.
Викторию я не стала выгонять из мастерской с криками. На следующий день она сама принесла ключи и положила их на стол Марка.
— Я не знаю, как всё исправить, — сказала она.
— Начни с того, чтобы рассказать правду тем, кому ты обещала эту мастерскую.
Она кивнула.
— Ты меня ненавидишь?
Я провела пальцами по медной застёжке рубашки Марка, которую хранила в сумке после его смерти.
— Я ненавижу то, что ты сделала. Это не одно и то же.
Она заплакала, но я не обняла её. Не потому, что хотела наказать. Просто между нами ещё не было места для объятий.
Через несколько дней я открыла мастерскую. У дальней стены поставили два кресла, детский стол и шкаф с медицинскими брошюрами. Над входом повесили табличку: «Комната Лизы» — так мы решили назвать нашу дочь.
Деньги фонда пошли на операцию Софьи.
А договор о мастерской я подписала сама.
Не как вдова Марка.
Как человек, которому он доверил продолжить дело.
Когда я впервые вошла в кабинет, на столе лежала его клетчатая рубашка. Я расправила воротник и застегнула медную застёжку. Потом включила старый станок.
Металл зазвенел так же, как в дни, когда Марк учил меня держать инструмент.
Из палаты позвонил доктор Орлов.
— Софья проснулась, — сказал он. — Она спрашивает, когда сможет увидеть комнату Лизы.
Я посмотрела на фотографию нашей ещё нерождённой дочери и ответила:
— Скажите ей, что мы уже ждём.
За стеной станок выдал первую ровную искру, и на латунной табличке вспыхнули два имени: Марк и Лиза.
